Этот рассказ, который я во время одного из путешествий услышал от буддийского монаха, собиравшего милостыню, поначалу показался мне небывальщиной. Но сейчас я думаю вот что. Даже хорошо, что эти пять душ бродят уже тридцать лет, не вселяясь в новые тела. Думаю бессонными ночами, думаю, когда натыкаюсь на свидетельства жестокости тех времен на страницах случайно открываемых книг или слышу что-то от пожилых людей, когда осмеливаюсь печалиться и сокрушаться по поводу нашей истории. Хитрая память, благосклонная только к светлому, близорукий эгоизм и повседневная суета, а также безразличие и инертность, ставшие настоящими болезнями нашего времени, мешают нам увидеть их, но только ли те пятеро бродят вот так по нашей земле?..
Это, наверное, прозвучит странно, но мне однажды довелось заглянуть внутрь живого человека. Я не то чтобы прочитал благодаря особому дару чьи-то тайные мысли или, как хирург, произвел торакотомию, а в прямом смысле заглянул внутрь живого человека. Внутрь своей бабушки: она тогда, словно створки двери, раздвинула тонкую желтую кожу, и я увидел сизую на периферии грудную полость и иссиня-черное сердце.
— Это из-за твоего деда, это из-за твоего отца, — говорила она, по очереди касаясь открытых моему изумленному взору участков своей плоти, то крошащихся голубовато-серых, то гноящихся иссиня-черных. Я только со временем осознал, что сказанное было правдой. Бабушка одинаково сильно любила мужа и сына, при этом к двум их безвременным смертям относилась по-разному. Ведь мой дед в тридцать девять скончался в своей постели от болезни, а отец в двадцать девять погиб на войне. К тому же с тех пор как, промучившись десять лет, умер ее муж, минуло около трети века, а родившийся после его смерти сын, которого она воспитала одна, вернулся домой изрешеченным пулями трупом буквально пару лет назад, когда невестке было двадцать семь, а внук едва успел встретить свой первый день рождения.
Люди, с которыми я делился своими воспоминаниями, не верили мне. Первейшим их аргументом являлось отсутствие у бабушки сверхъестественных способностей, позволивших бы ей отворить свою грудную клетку. Поразмыслив, они предполагали, будто я хранил в голове искаженные воспоминания о том, как бабушка выразила свою душевную тоску, — но все равно не верили. Потому что бабушка умерла, когда мне шел пятый год, а значит, это могло случиться, лишь пока со мной, максимум четырехлетним, рано еще было делиться накопившейся в душе тоской. Уверенность людей в том, что, если бы даже бабушка откровенно посетовала при мне на судьбу, я в столь юном возрасте не смог бы понять смысл ее слов, а тем более столь отчетливо запомнить его, заставила меня усомниться в своих воспоминаниях.
Эти воспоминания пришли ко мне во втором или третьем классе и подкрепили мою репутацию лжеца. Их сочли не по-детски наглой ложью. Даже люди, относившиеся ко мне снисходительно, решили, что все это лишь красивая интерпретация разговоров о бабушке, которые я мог слышать из-за плеча тети, таскавшей меня на спине.
Если подумать, обычно меня несправедливо обзывали лжецом именно из-за подобных воспоминаний. Пронизывая смутные ощущения юности, воспоминания вспышками высвечивали минувшие дни, но, когда я заговаривал о них с чувством, будто отыскал давно потерянную любимую игрушку, девять из десяти собеседников обвиняли меня во лжи. Беда заключалась в следующем: я помнил о том, чего для других людей вообще не существовало.
