Настроенный благостными мыслями о скором отдыхе с перекусом я не сразу то и понял, что за звук донесся до моих ушей. То ли стон, то ли всхлип, то ли вскрик. Поэтому остановился и настороженно прислушался. И тут же абсорбированный от посторонних лесных шумов слух услужливо донес новый звук. Который я уже классифицировал как полузадушенный вскрик. Женский или детский, Вот это если честно не разобрал. Зато четко определил направление — прямо по курсу. Этот вскрик почему то вызвал у меня неприятные ассоциации. И поэтому, уже не ожидая ничего хорошего, я рванул вперед, не разбирая дороги, как стадо лосей. В голове билась только одна мысль: «Только бы не опоздать!» Рядом, неслышной тенью, беззвучно бежал Туман.
Так мы вместе и вылетели на залитую ярким солнечным светом лесную дорогу. Настолько узкую, что кроны деревьев смыкались над ней на подобие шатра. А высокая травяная поросль устилала все пространство между ними. Оставляя на виду лишь еле различимые узкие колеи. Тоже сплошь и рядом заросшие вездесущей травой. Посереди стояла телега в которую была запряжена одинокая лошадь. За ней, видимый только по пояс, немецкий солдат. Он стоял и смотрел на действо, которое разворачивалось прямо перед ним. От меня его скрывала телега и трава, но судя по выражению его лица, что то уж очень интересное для него. Что аж слюни текли от нетерпения и вожделения. В руках он держал винтовки. Причем в количестве двух штук. Правда держал он их удобно для меня. За ствол, упираясь прикладами в землю. Так что их ошибочно можно было принять не за боевое оружие, а за костыли, или подпорки, иди лыжные палки. Не суть важно! Главное что по назначению именно в этот момент он их применить не мог. Ну а теперь уже и не успеет. С криком: «Фас!», я прыжком перемахнул через препятствие. Правда для этого мне пришлось бросить винтовку на землю, чтобы освободить руки. Почему я не стал стрелять я и сам не мог понять. Видимо, чисто на рефлексах, хотелось рвать эту падаль голыми руками. Так меня взбесили эти слюни.
Левой рукой я оперся о препятствие, а правая в это время, одним движением выхватила нож, разворачивая лезвием вдоль предплечья. Все это я сделал еще в полете, а приземлившись и пытаясь удержать равновесие непроизвольно взмахнул рукой. Да так удачно, что отточенный до бритвенной остроты клинок, прочертил багровую полосу на его тощей, какой-то цыплячьей шее. Не ожидавший нападения фриц, так и стоял замерев истуканом, глядя на меня выпученными от удивления глазами. Стоял и по коровьи лупал ими, не понимая, что уже мертв. С рассеченным горлом летальный исход гарантирован. Но его реакция меня несколько удивила. Она мне напомнила уже не раз виденную картину забоя крупного рогатого скота.
Будучи деревенским жителем мне не раз приходилось быть свидетелем умерщвления различной домашней живности. А то и самому прилагать к этому руку. Используемые при этом средства могли быть самые разные. Как и разнилась реакция самих животных. Курам принято рубить голову и трепыхаются они до последнего. И после смерти бьют крыльями и скребут по земле лапками. А то и носятся по двору. Без башки! Лично сам наблюдал. Но это уже агония. Голубям зажимают голову между пальцами и сильно встряхивают, ломая тем самым шейные позвонки. Кроликов, и других грызунов, вроде нутрий, бьют палкой за ушами. Свиней режут. Как правило в сердце. Деревенский мужик бережливый. У него все в ход идет. А что за кровяная колбаса без крови? Свинья тоже цепляется за жизнь до последнего. И только коровы спокойно идут на убой. Ее привязывают к столбу или к дереву с перехлестом за шею, а потом быстро перерезают горло. Она безучастно стоит пока жизнь вместе с кровью утекает из ее тела. Потом силы покидают ее и она валится на землю.
Вот и этот немец, как та корова, стоял и смотрел на меня, коровьими же глазами, а из его горла, толчками вытекала кровь. Стекая вниз, пачкая при этом мундир и капая на землю. Я же стоял и завороженно смотрел ему в глаза, которые медленно подергивались серой смертной пленкой. Потом он выронил обе винтовки разом. Они упали, звякнув друг об друга. Ноги у него подкосились. Немец сначала опустился на колени, пытаясь поднять руки к страшной ране. Видимо инстинктивно хотел зажать порез и удержать в теле утекающую вместе с кровью жизнь. Но в ослабевших конечностях сил уже не оставалось. Руки безвольно упали вдоль тела и сам он, наконец-то свалился на землю. А я все стоял и безучастно смотрел на него. Руки и ноги его подергивались в предсмертной агонии. И опять по ассоциации вспомнил, как у нас в деревне быка, вопреки традиции, забили, как свинью, в сердце. Оставив при этом нож в ране. И он страшно отомстил за свою смерть. Дернувшимся в смертной судороге копытом ударил по выпавшему ножу и отправил его в недолгий полет. Прямо в горло своему убийце. Судьба!
