Совсем забыл я в ту минуту о музыке, о аудиокниге, о после них тоске… Оставить решил все это на потом. Куда спешить! Поезд остановился. Прощай, единодушная толпа! Здравствуй новая! Вы куда… Пришлось безмолвно, — а я надеялся на большее? — глазами пробираясь через плащи людей, кинуть последний взгляд той маленькой девочке, той бабуле угрюмой. Они уходили. А что, спросите вы, с того? Не знаю сам. Ни словом не обмолвились, но на душе осталась легкость после них, что с милою душою расцеловал бы их. Постойте, где они? Увы… прощайте, милые вы.
Народ входил и выходил. За остановкой сменялись лица. Вагон полнел, становился тесен, и скоро же редел, со скрипом улетая дальше.
«А в чем мой смысл?» — пришел я к следующему знакомому вопросу. И, скажу вам, если вы еще смотрите, ничего как лучше не нашел ответить: «заработаю побольше денег; куплю дом, обязательно с задним маленьким двориком, и чтобы огражденным, машину. Буду гордиться тем, что есть, да приумножать все это» Подобная мечта, которая надолго может задержать в час скукоты и время ожидания, увлекла, обольстила и в тот раз.
В вагон зашел ободранный бродяга с пластмассовой тарелкой подаянья. Опять-ка обращусь в дневничок-мыльницу: …в неумытом лице с грязною общипанною бородою сверкала слабая, но неустанная улыбка миролюбия. Его лицо, точно, выражало радость к каждому: и к тем, кто отвернулся, и к тем, кто повернулся. Ясные добрые глаза внимали кротко, милосердно, с чувством собственной приниженности ко всем. На дне тарелки было несколько играющих монет.
Бродяга прошел мимо меня и, чует сердце, готов был ринуться в карман за пятаком, но поезд остановился, хромой дедуля тяжело поднялся с места и намеревался уходить. Мне ехать следовало еще минут так двадцать. Приходилось выбирать. Смутно припоминаю свое то состояние. В нем все намешано. В который раз нуждающемуся не дал гроша. Несчастная скупость! Оставил в беде дедулю. Скрылся за маской равнодушия, когда лучезарные глаза той маленькой принцессы взирали на меня. Реклама вновь зашумела в вагоне. Голова разболелась с утра. Сердце повелевало действовать. Выйти на перрон. Выбраться на свет. До начала работы оставалось полчаса. Опять что-то лепетать перед начальством, отнекиваться, просить прощения. Ах! Перрон был пуст. По нему дедуля ковылял на выход, а я за ним украдкой, как щенок.
Я обернулся на секунду, проводив свой караван. Он разогнался и исчез, обдав меня порывом воздуха. Знакомый, спертый, в нем было точно что-то от свободы. Он дул в ту сторону, где был знак «Выход»
Идя туда, оглядываясь в стороны, с дикостью осматривал станцию. Господи! Какая архитектура! Какие колонны, искрящиеся люстры, памятная табличка, чистота кругом. Я чувствовал себя подобно человеку, со смелостью входящего в холодную воду, из которой впоследствии не захочешь вылезать. Улыбался, как мальчишка. Мне стало вдруг так радостно и весело. Отчего? Открыл, что ли, человечеству закон? Я позабыл о своей работе, о слабостях, довлевших надо мной минутами назад. Все преобразилось. Вырвалось из своего обыденного ритма. Одна часть моей души словно исчезла с поездом, а другая, родная, я чувствовал это, тянула по-прежнему неведомо вдаль. На встречу.
Трудно, зрители мои, верю, что хоть одна душа да смотрит меня передать в точности те ощущения свободы, вольности и смелости полета. Так, знаете, забавно, думал я, медленно топая за дедулей, могу позволить купить себе кокосовый батончик вон в том тесноватеньком ларьке, могу, уверен без труда, дать милостыню той женщине с портретом сына прям у выхода. И дам! Могу купить огромного плюшевого медведя. Да, только, на что он? Но могу! Я волен следовать за зовом сердца. И я ошибаюсь, верно, ошибаюсь, спотыкаюсь, падаю. Но живу! Зрители мои, живу, а, значит, есть время измениться.
Я вышел в свет. Морозный день: суровый и прекрасный, в котором небо на удачу выдалось чистым и голубоватым. Отряд школьников по виду младших классов, во главе статная преподавательница, шли, уж осмелюсь предположить, в театр, на премьеру, держась по парам и болтая о своем. Эх, былое время. От вчерашней пасмурной погоды, от меланхолии не осталось ни следа. Еще бы. Я встретил, наконец-то, день!
В этой части города я был впервые. Новые просторы, здания, маршруты захватывали внимание мое. Пропустив учтиво деток, высматривал дедулю. Но не мог не смотреть по сторонам. Какая красота, думал вслед, окружает нас. Неплохо было бы сходить вон в тот музей, вон в ту библиотеку, да не забыть зайти в то старинное восточного типа зданьице с конусообразной крышей. Прошу простить, загляделся. За это время мой хромой дедуля успел пропасть из виду. В густой толпе не отыскал его. После череды попыток, почти рысцой ища его словно потерял нос, я подумал, помедлил шаг и стал неторопливо идти по неизвестному направлению, осматривать чужие углы. Это был широкий и шумный проспект.
