По-прежнему огорчала моя неблагодарность. Ведь не дал и пятака, и руку не протянул. Куда пропал тот милый драгоценный дедуля? Может быть я помог бы вам на хлеб. Эти мысли еще сильнее расстроили меня, но вольный, смелый мой задел искрил во мне. Да искр было мало. Гулял, около того, час.
В своем рассказе отнюдь не уделил внимания этому маленькому квадратному ручному чемоданчику. Кефирчику как бы его поласковее, что ли. По рассеянности я пролил свой обед, состоявший из кефира с булкой на него, и так и назвал его: кефирчик. Он был всегда при мне, куда бы не отправился. Он прирос к моей руке. Там были все документы, на все случаи жизни. А иначе кто я таков и что здесь делаю? Итак, помахивая им для настроения, шагал я по прошпекту безбоязненно и твердо.
Спустя час странствий задался вопросом: «А куда иду? Вот выбрался, так сказать, на волю. Свободен, независим, словом, красота. А верно ли все это?» И обратившись, словно за советом, к кефирчику, я неожиданно и сожалея припомнил, что в моем чемодане лежал золотой кулон на случай годовщины нашей начальницы Прасковьи. Подарок коллектива. Лишние заботы. Я глянул на часы. Да лучше б не глядел. Я запустил руку в карман. Телефон остался дома. Меня бросило в пот. С минуту отходил. Что ж! И добавить нечего, — отклонил я все на этот счет и побрел дальше по дороге. Смелость, честен с вами, пошатывалась во мне.
«Как-нибудь выкручусь. А вот в выходные же работал… И не раз. Да-да, именно. Надавлю на это» Я снова обратился в стороны: искания найти прекрасное. Я озирался во все углы, однако мало стали радовать они: побитая дорога, дворы с облупленным фасадом, мусор, некрашеные гаражи. Посмотрел вперед. Шел бедняк, едва перебирал ногами. Он не был пьян. Он был в печали. И с виду походил на обнищавшего служивого. Из какого-нибудь рекламного агентства.
Он напомнил трудовой час. Лицо исказило приветственно-мнимую улыбку. Я загрустил. Посмотрел по сторонам. Реклама бросилась в глаза. Улыбки. Заманчивые предложения. Выгода. Успеть! Успеть! Вот-вот разберут. А радость моя затухала…
Я шел по гладкой проторенной дороге и спотыкался об свои же ноги. Они боялись. Подрагивали от страха или холода и, будь их воля, повернули бы обратно. «Куда идти? — все тягостней спрашивал себя. — Зачем я согласился на все это? Сидел бы сейчас в своем уголке, да наблюдал за минутною стрелкой» Но в глубине души тянуло вдаль. Шел покорно. Шум автострады, смешки людей, вывески витрин. Величественный дворец культуры меня ничуть не восхитил. В его фасаде я заметил свисающие метровые сосульки, да кое-где разбитые углы. А здание было достойно уваженья!
Моя скрюченная, ушедшая в себя фигура блуждала по проспекту второй час. Ноги замерзали в купленных по скидке туфлях; живот урчал, по расписанию он ждал обеда, а и я сам, говоря откровенно, устал. С усилием проходил по мосту и глядел на реку, покрытую льдом. На ней, блеща от солнца, оставались головокружительные следы коньков. «Целая эпопея разыгралась здесь! Потрясно, пострясно…» Следы казались мне волшебными узорами, чужою жизнью, такою полною, любвеобильною, в которую я, как наблюдатель, заглядывал со стороны. Далече по проспекту пролегал парк. «Идти не идти? — обдумывал, — давно не заходил в зеленые места», — и в тот момент, дорогие зрители, мое обновление висело на волоске. — Авось дойду, да закончу там все…»
Я укутался в коричневатое пальто, совсем не гревшее, и поковылял. Лавина мыслей накрыла с головой. «Кому что доказал? А доказывал ли вообще что-то. У меня что, есть сила, воля, упорство, чтобы что-то кому-то доказывать? Слабый, ниже всех людей, недостоин и прощения. Трус, лентяй. Да вы только посмотрите на меня, люди добрые, — обращался я безмолвно к проходящим, — никуда еще не иду, а уже речь готовлю, как буду просить прощенье у начальства и клясться никогда не убегать. Смех!» Я шел, поникнув головою, не знаю, видели ли встречные мою искривленную улыбку, было не до того, в какой-то момент забыл куда иду. «Как расскажу кому-то, засмеют, точно, если не оботрутся об меня. Но некому и рассказать. Один. Ха-ха, один! Вот это правда! Никто, значит, и не засмеет. Никому, значит, я не нужен. А что, не нужен — так не нужен, воля ваша. И одному неплохо… Ха-ха-ха»
Мои родные зрители, буду честен до конца, еще б минута и я расплакался, как самое капризное дитя. Все в ту минуту свалилось на меня. И невыполненные заказы на работе, и неврученный коллективный подарок начальнице Прасковьи, и безответность в помощи дедуле, терзающий холод, урчащий желудок. Наконец, меня сразили эти ясные, добрые глаза бродяги в поезде метро. Они были так просты. Они любили меня. А я… не дал и медного пятака. По заледенелым румяным щекам покатились жгучие слезы. «Где ты, маленькая принцесса?» Я остановился. Идти более не было сил. Поднял голову. Хотелось разругаться. Едва переводил дыхание. Это крах. Морозный ветер дул от меня с запада в сторону востока, и я, поддаваясь порыву ветра, как ненужный, забытый сорняк, полетел по зову ветра и посмотрел на восток.
