Где-то украдкой засмеялась женщина.
В саду уже заиграли марш. Из распахнутых ворот шла молодежь. С шумом, смехом, с песнями расходились в разные стороны.
Какое счастье — молодость! Стихами позвать их каждого к своему морю. Разжечь их мечты. Вот этим, шумным, передать свою любовь к земле и к жизни.
Чемизов стоял среди идущих. И понял он, что это томит его история сестер. Не было сил молчать о ней. Ведь он, оказывается, всю жизнь готовился к этой поэме. Нет, это будет совсем не поэма, а страницы из его тайного дневника. Писать о сестрах — это значит писать о себе... Он видел сестер так ярко, чувствовал их так свежо и так был удивительно сосредоточен на своих видениях.
Чемизов быстро вернулся домой и с наслаждением сел к столу. Закрыл лицо ладонями...
Далекая счастливая вокзальная ночь! Дорога... Дорога с ними! И замелькала страна мимо окон вагона, и запахли букеты, которые он передавал сестрам через проводника. И во тьме в летящем снеге неслись в Калары журавли, неслись — кричали. И цветы трепетали под ветром на сопке язычками пламени. И мерцали Асины глаза, а сквозь дым костра проступали Славкины волосы, и опять светились оленьи Асины глаза. И мучила горечь разлуки...
И вдруг ясно прозвучал дорогой голос: «Я вспомню вас где-нибудь на Ревущих широтах, стоя на палубе».
Все это, когда-то вошедшее в душу и ставшее частью ее, сейчас рвалось в певучие строки, звенело рифмами.
Лев Чемизов плыл по своему морю...
Стояли прохладные хмурые дни. Солнце закрывали несущиеся темные тучи. Однажды утром лагерь снялся и спустился вниз по Чаре на новое место.
Резко изменилась за эти дни Славка. Внешне она была спокойна, но от ее спокойствия и молчания веяло суровостью и холодом. Целые дни ходили они с Петровичем по сопкам, по тайге, ходили молча, неустанно, душевно сблизившись, понимая друг друга без слов. И почему-то Славка чувствовала себя с ним легко и просто. Идя по заданному азимуту, исследуя камни, глыбы и обнажения, они скупо переговаривались только о том, что касалось работы. Но в каждом их движении, каждом взгляде, редком слове чувствовалась забота друг о друге, какая-то скрытая, внутренняя теплота.
Иногда они вечерами, перед сном, сидели у костра, пили чай и молчали.
Славка и сама не понимала, почему ей так легко с Петровичем и почему она тосковала, если долго не видела его. Очень хорошо, что он ни о чем не расспрашивал, не пытался развеселить, утешить ее.
В этот день шли они по сопке, как всегда, углубленные в работу.
Высокая сопка густо заросла осинами, березами, лиственницами. Под ними было сумрачно и прохладно. Под ногами пружинил толстый слой бурых листьев. В зеленом сумраке всюду выпирали из земли огромные камни, порой нагромождения скал, обросших мхом. Кое-где скупо сочилась вода.
В одном месте Славка увидела длинную, глубокую промоину. В памяти возникли другая промоина, и бушующий во тьме поток, и крики людей, тащивших ящики, мешки, бочки.
И тут же ей почему-то припомнилась лесная история, рассказанная в палатке оленеводом. Из-под камня глухо кричал мальчик, а вокруг в отчаянии бегал отец, бросался на скалу, бил по ней кулаками.
Так сейчас заметалась и она от поразившей ее мысли.
Это она, Славка, виновата в гибели Анатолия!
Перед ней возникла Ася, и Славка мысленно бросила ей фразу: «Если бы я осталась в Чапо, он не приехал бы сюда. Он был бы жив!» И увидела, как Ася даже вздрогнула от неожиданности. «Это я виновата во всем! — озлобленно продолжала Славка. — Море... Далось мне это море! На черта теперь оно? Мне даже думать о нем противно. Никуда я больше не поеду». — «А при чем здесь море?» — спросила Ася. «А вот при том! — почти закричала Славка. — Из-за него я потащилась за тобой». — «Так это, значит, я виновата, а не море», — тихо сказала Ася. «У меня своя голова была на плечах».
И уже вслух Славка прошептала:
— Море... Будь оно проклято!
Славка так ярко представила весь этот разговор, что на миг ей почудились громкие голоса. Она даже испуганно посмотрела на Петровича: не слышал ли он их.
Но Петрович сидел на валуне и, положив на колено дневник, описывал пройденный путь.
Над головой, в просветах между вершинами, клубились мутные тучи. Дохнул холодный ветер. Тайга потемнела, зароптала.
Петрович взглянул на часы.
— Пожалуй, можно и перекусить, — сказал он.
Славка развязала рюкзак, вытащила две баклажки с чаем и два больших бутерброда с маслом. Петрович извлек из кармана кулечек конфет, положил их перед Славкой. Он задумчиво взял бутерброд и покачал, как бы взвешивая его на ладони. Славка увидела, как лицо его вдруг постарело.
— Кусок хлеба, — проговорил он. — Вот кусок хлеба. Самое простое и самое благородное, что есть на земле: кусок хлеба. Куда там золоту до него! Без куска хлеба умирают. За время ленинградской блокады умерли моя жена и сынишка. У них не было вот этого куска хлеба.
И тут все в Петровиче стало понятно Славке. Она вспомнила его одиночество во тьме у костра.
Петрович отложил хлеб и медленно, не отрываясь, выпил всю фляжку.
— Что же вы... Ешьте! — сказала Славка.
— Не лезет в горло. — Он закурил.
