— Знаете, о чем я думала сейчас? Вот я умру, и меня забудут. Ведь так же? Но нас — понимаете? — нас не забудут. Всех вместе не забудут. Наши дела, наши прииски, города, книги, песни не забудут. Пройдет тысяча лет, и нас, только всех нас, будут помнить. У одного человека есть смерть, а у народа ее нет. Давным-давно жили эллины. А мы и сегодня почитаем эллинскую культуру. Значит, смерть не так уж страшна? Нужно только со всеми вместе и думать, и жить, и работать.
Ася говорила и сама удивлялась своим мыслям. Они казались ей новыми, никем еще не открытыми. И сосущая тревога пиявками отваливалась от сердца.
Грузинцев пристально смотрел в глаза Аси, явно не видя ее. Потом он оторвался от каких-то своих мыслей и ласково усмехнулся.
— Должно быть, все проходят через отчаяние, когда впервые столкнутся со смертью. Я тоже открывал для себя эти древние истины. И чувствовал себя Колумбом.
Уже вечерело. Они спускались с сопки. Языки каменных осыпей, нагретые за день, дышали теплом.
— Абай сказал величественные и грустные слова: «Мир — океан, времена, как ветры, гонят волны поколений, сменяющих друг друга». О смерти думают или в юности, или в старости, а для меня ее сейчас нет. Жизнь хороша, и не стоит ее отравлять мыслями о ведьме с косой. Думаю, что еще отмахаю лет сорок.
— Сорок лет! Как это много, — проговорила Ася, — через сорок лет... вы меня и не вспомните.
— За сорок лет встретишь тысячи людей...
Ася как-то странно, вроде бы умоляюще, посмотрела на него, сломила ветку с березы. Грузинцев уловил необычность этого взгляда.
— А вы меня через сорок лет вспомните?
— Я-то вас вспомню, — тихо ответила Ася, покусывая горький листок. — Как же забыть вас? Ведь вы первый и, наверное, последний... геолог в моей жизни.
И Грузинцев услышал в этих словах нежность и печаль. Удивленно посмотрел он на Асю, почти поняв все.
Между сосен клубился дым костра, слышался голос Максимовны, стучал топор, белели палатки.
— Ася, — тихо позвал Грузинцев. Она торопливо уходила. — Ася!
— Поздно... Уже поздно... пора ужинать, — откликнулась она и бросилась к палаткам...
Ася завязала рюкзак. «А зачем оно, море?» — спросила она себя. И когда уже все ложились спать, она снова спросила себя: «А зачем оно, море?» И тут же тоской разлуки налилось сердце. Славка уже спала. Ася вылезла из палатки. У гаснущего костра, как обычно, недвижно сидел Петрович. Ася долго и ласково смотрела на эту одинокую фигуру, озаренную трепетным пламенем.
— Пойдемте в лес, — громким шепотом позвала она. — Мне хочется проститься с этими местами.
Петрович молча поднялся. Они шли среди елей, пересекали лунные поляны. Глухие дебри. Ася нащупала пенек. От мха он был меховой. Она села и шепнула:
— Давайте послушаем тишину.
Ах, какая нерушимая тишина! А сквозь навесы ветвей просочилась струйка луны и льется и цедится на белый цветок, на замшелую валежину.
И кажется Асе, что живут только одни запахи. Вот сосенка — она чадит смоляным ароматом, она в нем, как в облаке. Рядом лиственница — под ней разлилось озеро сладковатого запаха.
«Сколько было детских выдумок, фантазий, слез и радужных надежд в мамином доме, — подумала Ася. — Сколько волнений и отчаяния было тогда в Москве...»
Полянка курится «кукушкиными слезками». Где-то затаились липкие грибы и пахнут и пахнут. А им откликается смородиновый лист. А в стороне течет ручьем запах от куста багульника.
«Здесь мы впервые встретились с любовью, со смертью, с трудом».
— Как тихо, Василий Петрович. Как удивительно тихо, — проговорила Ася.
Петрович молчал. Вся фигура его тонула во тьме, и только задумчивое лицо, озаренное луной, точно реяло под ветвями. Вот голова нагнулась, и лицо погасло во мраке. Потом оно опять поплыло под ветвями.
«И была еще подлость, клевета, злость, нужда... Были Дорофеев, Татауров, Чугреев, Палей... И где это все? Осталось только вот это. Вот это! Земля родная, горы, моря...»
— Что мы увозим за душой, Петрович? — спросила Ася. И сама же ответила: — Только любовь ко всему этому! — Она широко повела рукой. — А может быть, мы нашли мало?
— Вы нашли все, — ответил Петрович. Лицо его смутно проступало сквозь клубы табачного дыма, пронизанного луной. — Это самый яркий маяк, к которому вы приплыли!
Ася поднялась.
— Вот и все. Я попрощалась. Идемте, Петрович. Я вас никогда не забуду.
— Для меня молодые — костер. Я греюсь около них, — проговорил Петрович.
— Спасибо вам, — сказала Ася.
— За что?
— За все хорошее, что мы узнали в ваших палатках, на ваших трудных дорогах.
Ася доверчиво положила руку на его жесткое, худое плечо.
В стороне пересохшего ключа, среди гари звучно и долго трещали сучья, должно быть, от кого-то убегал огромный сохатый.
Остановились у лесного озерка. На середине его дрожала крупная, голубая звезда. Ася удивленно сказала:
— А ведь сейчас на какой-нибудь планете в ее чистых озерах трепещет звездой наша Земля!
А утром сестры со всеми простились. И всем было жалко, что они уезжали.
— Бросили бы, девчата, здесь свой якорь, — кричал Комар. — Мы бы вам женихов добрых подыскали!
