— Эмоции просто великолепные. Она искренне напряжена, в её глазах азарт и возбуждение боем, и злость. Даже мимика, особенно эти морщинки раздражения на переносице. А заклинание вокруг её рук просто живое, — говорит она, поглаживая золотые вспышки и «тело» заклинания. — Даже не верится, что ты такую работу просто в шкафу держишь!
— Ты меня перехвалишь!
— Ну и пусть! У меня появится время догнать твои навыки, пока будешь ходить павлином.
Честно говоря, не смогу ходить павлином. Просто потому, что я пропускаю половину этой похвалы мимо ушей, всё пытаясь понять, действительно ли она не замечает следующую работу, лежащую прямо перед ней.
Лета смущённо замолкает и краснеет, лишь только взяв этот акриловый портрет в руки.
Юная аристократка сидит в саду на ажурной скамейке. Её белое платье с нежными розовыми вкраплениями подчёркивается весенним цветением яблони. На коленях Виолетты лежит толстая книга: девушка только что отвлеклась от чтения. Пристальный взгляд аристократки устремлён немного в сторону, в нём читаются любопытство, радость и свобода. Она видит то, что всегда ждёт, чему всегда счастлива.
— Спасибо, — шепчет она, учащённо моргая.
Лета, довольно долго рассматривая картину, несколько раз приближает её к себе настолько близко, что может изучить штрихи, сложившие цветы, блики света или черты её лица. Руки девушки слегка дрожат, когда она отдаляет картину от себя. Если бы не сидел так близко, то не заметил бы волнения.
— Это правда я? — спрашивает меня Лета, хлопая ресницами.
— Абсолютно. Я старался поймать тот самый момент, когда ты понимаешь, что перед тобой появилось то, чему ты всегда радуешься.
— Так мило. Ты дал мне в руки книжку потяжелее, чтобы я выглядела умнее.
— Этим ты всегда отличалась.
— Спасибо, — улыбается девушка, вновь приближая картину к глазам.
— Очень долго оттенки шпинели для серёжек искал, чтобы свет хорошо взаимодействовал с ними, — говорю я, замечая, куда устремлён взгляд девушки. — Черновик с отдельным укрупнённым камушком и украшением в этой же стопке должен быть.
— Я тоже о шпинели подумала. Статусные, хоть и для молодой девушки. Но мне тоже очень нравятся.
Посмотрев на себя ещё немного, Лета вздыхает, хмурится и, покусывая губу, заключает: — Это не должно лежать тут.
— Если бы я повесил это…
— Нет-нет, я понимаю, — она прерывает меня, хватая за руку, и почему-то грустнеет.
Чтобы отвлечь меня от своего настроения, девушка нехотя откладывает портрет и берёт в руки следующий рисунок. Странно, почему она не решается сказать то, что хочет.
— Просто спасибо за эту работу. Спасибо, что показал.
Я ненадолго замолкаю — вскоре Лета должна увидеть ещё одну себя — и тогда не только щёки, но и уши покраснеют.
…
— Ой! А почему я голая?! — спрашивает девушка, так наивно и невинно удивляясь, что я лишь смеюсь в ответ.
Это второе и последнее изображение Леты в акриле, остальные рисунки будут лишь карандашной графикой.
Она танцует посреди амфитеатра какого-то древнего храма. На площадь спустилась ночь, и Виолетту освещают лишь огни костров, расставленных в широких каменных вазах по всей дуге сцены и окружности амфитеатра. Площадка абсолютно пустая, безлюдная и чистая. На танцовщице нет ничего, кроме отсвета огней, и даже волосы её распущены.
— Это ритуальный танец. Не слишком приврал?
— Если честно, мне даже неловко, насколько ты точен. Даже в этих местах… Эти изгибы, рёбра и мускулы, — проговаривает она, краснея до ушей, но с диким азартом разглядывая саму себя. — Откуда ты это всё обо мне узнал? Я же не выкладывала фоток с тренировок или в купальнике. Да ещё и движение такое странное…
— Однажды я увидел твою фотографию, где ты танцуешь, и задумался. Вспомнив греческие мифы, вспомнив мои эмоции от «Таис Афинской» Ефремова, я в эту же ночь набросал черновик. Натура для ритуального танца у меня была, но оттуда я позу лишь частично взял, да и план там другой был. Красил недели три после работы и на выходных… Но это уже более старый рисунок, ему года два. Думаю, переборщил немного с яркостью этих огней. Ты должна быть немного более таинственной.
— Здорово… И этот свет, кстати, очень красивый, я бы даже не подумала, что он слишком яркий. Эти тени такие натуральные, и особенно волосы. Когда я с телефоном в руках прохожу в темноте мимо зеркала, меня порой аж дёргает от испуга… У тебя получилось так умиротворённо, что мне снова захотелось танцевать, — говорит Лета, замечтавшись.
Пока она молчит, я решаюсь рассказать ей об этом рисунке, о процессе создания.
— Мне нравятся твои кудри. Это невероятно сильное упражнение. Теперь могу нарисовать почти любые волосы… Сложнее только ещё более кудрявые, афро-косички всякие… Тело не сложно было изобразить даже в точности, ведь я знал твои уникальные черты. Всё как-то само родилось и в голове, и на листе… Мне нужна была танцовщица, и я понял, что лучше тебя никого не смогу нарисовать. Движение было самым сложным элементом, поэтому, переключаясь на окружение, я чувствовал, как голова и руки отдыхают. Но, конечно, приятно было возвращаться к твоим ножкам.