— Да, пожалуйста, — сказал лорд Сейнт-Джордж. — Я имею в виду, дядя Питер ужасно переполошился. Совершенно потерял аппетит. Конечно, я знаю, что он — беспокойный старый осел, и приложил все усилия, чтобы успокоить это нервное животное и всё такое, но я начинаю думать, что у него имеются некоторые основания. Ради Бога, тётя Харриет, примите какие-нибудь меры. Я не могу себе позволить, чтобы такой ценный дядя развалился прямо на моих глазах. Он становится похожим на лорда Барли, который, как вы знаете, всё время шагал туда-сюда и так далее — ответственность очень изнашивает организм.[112]
— Вот что я вам скажу, — сказала Харриет. — Вам следует завтра прийти и пообедать в колледже, а заодно попытаться найти леди. Сегодня вечером это бесполезно, потому что очень многие не являются на воскресный ужин.
— Ура! — воскликнул виконт. — Чертовски хорошая мысль. И я получил бы чертовски хороший подарок на день рождения от дяди Питера, если бы решил для него эту проблему. До свидания, и будьте осторожны.
— Я должна была подумать об этом раньше, — сказала Харриет, — передавая эту новость декану, — но я никак не предполагала, что он сможет узнать женщину после того, как видел её только один раз.
Декан, для которой вся история про столкновение лорда Сейнт-Джорджа с призраком оказалась новостью, была настроена довольно скептично. «Лично я не смогла бы узнать кого-нибудь после одного взгляда в темноте, и я, конечно, не буду доверять таким шалопаям, как он. Единственным человеком здесь, у которого, по моим сведениям, имеется фуляр с флотским орнаментом, является мисс Лидгейт, но я абсолютно отказываюсь в это верить! Но пригласите молодого человека на обед во что бы то ни стало. Я — за оживляж, а он даже более живописен, чем тот, другой».
Харриет наконец почувствовала, что приближается кризис. «Примите меры предосторожности». Хорошей же дурой она смотрелась бы, расхаживая в ошейнике. И при этом он совершенно не защитил бы от кочерги и прочего… Ветер, должно быть дул с юго-запада, поскольку тяжёлые удары Тома, отбивающего свой сто один удар, очень ясно звучали в ушах, когда она пересекала Старый дворик.
— Не позже половины десятого, — сказала мисс Вард. Если опасность ночью больше не угрожала, она всё ещё оставалась актуальной по вечерам.
Она пошла наверх и заперла дверь своей комнаты, прежде чем открыть ящик и вынуть тяжёлый ремень из кожи и латуни. Было что-то в описании той женщины, идущей с дикими глазами по Магдэлен-Бридж и «сжимающей кулаки», о чём думать было совершенно неприятно. Она словно вновь ощутила железную хватку Питера на своём горле и услышала его голос, говорящий как по учебнику:
— Это опасная точка. Сжатие больших кровеносных сосудов в этом месте вызовет почти мгновенную потерю сознания. А затем, вы видите, с вами всё…
И при резком давлении его больших пальцев свет в глазах померк.
Вздрогнув, она повернулась, поскольку что-то тронуло ручку двери. Вероятно, окно в коридоре было открыто и был сквозняк. Она становится смехотворно нервной. Застёжка оказалась слишком тугой для её пальцев. (Разве твой слуга — собака, чтобы делать такие вещи?). Увидев себя в зеркале, она рассмеялась. «Она у вас напоминает белую лилию, что само по себе является искушением к насилию». Её собственное лицо в приглушённом вечернем свете удивило её — такое смягчённое, испуганное и лишённое цвета, с глазами, которые выглядели неестественно большими под тяжёлыми чёрными бровями, и чуть раскрытыми губами. Это походило на голову казнённого: тёмная полоса отделяла голову от тела как удар палача.
Она задалась вопросом, видел ли её такой её бывший любовник в течение того насыщенного событиями и несчастного года, когда она пыталась думать, что счастье в том, чтобы быть побеждённой. Бедный Филип, замученный собственным тщеславием, никогда не любил её, пока не убил её чувство к нему, и всё же он опасно ухватился за неё, когда погружался в бездну смерти. Фактически она апеллировала не к Филипу, а к теории жизни. Молодёжь всегда теоретизирует, только люди средних лет могут понять смертоносность принципов. Подчинить себя собственным целям может быть опасным, но подчинить себя целям других людей — это прах и тлен. И всё же были те, кто всё ещё был несчастным, кто завидовал даже пыльной солёности яблок Мёртвого моря.[113]
