Ведь эта же фигурка, выцарапанная на обложке записной книжки, путешествовала теперь вместе с Глебом.
Авдотья Никитична усадила Глеба на диван под фотографией мужа и ушла разогревать чайник. Она быстро вернулась, поставила на стол вазу с вареньем, ватрушки, и через несколько минут Глеб с удовольствием тянул из большой синей чашки с цветочками крепкий чай.
Темные, грустные глаза внимательно смотрели на юношу, пришедшего в гости даже не к ней, Авдотье Никитичне, а к самому Петру Гржебику. Она понимала это и именно этому радовалась. Сперва разговор зашел о жизни Данилы, о его здоровье и семье, потом, естественно, перекинулся на балаковские дела. Авдотья Никитична хорошо знала, что творится на стройке, где день и ночь пропадала ее Ярослава, — дочь жила со своей семьей поблизости от матери и часто наведывалась.
Гржебикова вдруг прервала себя на полуслове:
— Вы очень похожи на Тараса, только он, как и Петя, лохматый был, а вы такой причесанный. — И Авдотья Никитична, тронув маленькой ладонью макушку Глеба, дружески улыбнулась ему. Потом, захватив рукой край вышитой скатерти, опустила голову. Волосы, собранные на затылке в большой пучок, блестели при свете лампы, и, когда она подняла свое круглое, милое лицо, он увидел, что разговор этот, хотя и приятен Авдотье Никитичне, дается ей не легко.
Она продолжала:
— Подумать надо, Тарас был подростком, да и я совсем еще девчонкой, а считали себя взрослыми, знающими жизнь людьми. А о Пете и говорить нечего. Попал он к нам из совсем тогда неведомой Чехии. В свои двадцать три года он мнил себя пожилым человеком. На фронте особый счет, побыл год в армии — вот ты и старичок.
Вы спрашиваете, как попал Петя к Чапаеву? Да и в этом нет ничего удивительного. У Чапаева в девятнадцатом был интернациональный полк и в нем много земляков Гржебика.
Пожалуй, все началось еще в Чехии. Работал Петя на военном заводе Шкоды и не поладил с австрияками; упекли его на фронт, ну а кто из чехов, да еще рабочих, хотел воевать за австро-венгерскую империю? Он добровольно сдался в плен — не мог же Петя стрелять в русских, не мог и австрийские погоны носить. А самое главное началось для него в плену.
И хотя давно уже медицинская сестра Дуня была известна в Балакове как доктор Гржебикова, перед Глебом сидела все та же Дуня, которую знал его отец и любил молодой механик с завода Шкоды. Авдотья Никитична преобразилась на глазах Глеба. Румянец залил ее щеки, волосы распушились вокруг лба, она рассказывала, и лицо ее ежеминутно менялось. В этом таился секрет красоты, никогда не увядающей: душа просвечивала во взгляде, в мимике, в движениях рук.
Глеб не только слышал прежнюю Дуню, но она помогла ему увидеть то, о чем рассказывала.
— Долго везли Петю по нашим путям-дорогам. Какие во время войны дороги — известно. Не езда, черепаший шаг, а расстояния большие. Техникой Петю нельзя было удивить, но пространством? Он спросил у конвоира:
— Через сколько стран меня провезли?
Русский солдат ответил:
— Только через половину России.
Так доехал Гржебик до Самары, очутился в тоцких лагерях для военнопленных. Волгу он знал давно — учил в гимназии, только эта река и оказалась знакомой, ко всему остальному надо было привыкать. В лагерях земляки собрались пестрые: кто чванился офицерским званием, кто даже в эти дальние края притащил свой скарб и дрожал над каждой хламинкой. Все метались, и только один человек не терял головы; с ним Петя сошелся близко.
Был Ярослав, товарищ Пети, не очень видной наружности: коренастый, круглолицый, с маленькими, все запоминающими глазами. Говорил так, что Петя мог его слушать ночи напролет. У земляка этого оказалась с собою книжечка, ее Петя читал еще до войны, много смеялся и запомнил рассказ: «Бравый солдат Швейк перед войной».
Петя мне потом часто говорил:
— Надо побывать в плену, на дальней стороне, чтобы понять, какая это радость читать на родном языке да еще полюбившиеся истории. Много ли надо солдату в плену, чтобы вспомнить запах родного дома, деревья под окнами, шутки близких людей? Эта книжечка из числа таких радостей.
И вот в лагерях, беседуя с Ярославом, Петя как-то размечтался:
— А чтоб написать здесь кому-нибудь Швейка, да еще в плену!
Ярослав ему ответил:
— Может, я напишу сперва «Швейка на войне».
Мог ли подумать Петя, что его товарищ по плену, такой же, как и он, бездомный мечтатель, — тот самый Ярослав Гашек, писатель.
Сперва опешивший, Гржебик набросился на товарища с восклицанием:
— Что ты, Ярек?
А потом умолк, удрученный. Как мало он разбирался в людях, если сразу не раскусил, что его Ярек и есть тот Гашек, про которого еще в Праге он слышал так много хорошего и плохого. Еще бы! Если человек умеет смеяться над пошляками и тупицами, они потом не оставят его в покое ни до гроба, ни за гробовой доской.
