Ярека и Петра швыряли в разные края России. История нескольких тысяч пленных чехословаков не проста, и в ней замешана жизнь Гашека и Гржебика. В шестнадцатом году они оба вступили в чехословацкий легион — надеялись схватиться с врагом за независимую родину, позабыли даже, что их полковники хотели совсем иной Чехословакии, чем они.
В Киеве, где собрались легионеры, в семнадцатом году появился новый Швейк в газете «Чехослован» — «Бравый солдат Швейк в плену». Петр был самым внимательным читателем Гашека. Вместе бродили они, беседуя о Швейке, по холмам Киева и все вспоминали пражские холмы; стоя над Днепром, грустили по водам Влтавы. В Киеве и застала их весть об Октябрьской революции. И тут чешские полковники показали Гашеку свои клыки: он ведь посмел обрадоваться.
— А! — кричали они. — Только мы добились права стрелять в немца, как большевики попросили мира! Это предательство, будем бить большевиков!
Что творилось с Петей? Он не знал, как вырваться, куда ступить. Тянуло на родину, думалось о свободной Чехии. А тут все запуталось в один клубок. Многие чехословаки еще раньше в плену ожесточились. Их обещали пустить на фронт и обманывали; накипевшее они теперь хотели выместить на большевиках, про которых слышали от своих командиров только клевету.
Петю спас Ярослав. Он вышиб из него всю дребедень.
И Авдотья Никитична повторила слова Гашека — ведь их так часто произносил ее муж:
— «Мы должны остаться здесь! Здесь должен остаться каждый из нас, который знает, что мы потомки таборитов, первых в Европе социалистов-коммунистов. А это знает каждый чех! Наше политическое значение здесь, а ни в коем случае не на Западе. Мы должны помочь России».
Петр вместе с Ярославом уехал в Москву, потом снова они попали в Самару, работали среди земляков и — так случилось — потеряли друг друга из виду. Петр, услышав про Чапаева, пошел к нему, а Ярослав, когда в мае восемнадцатого белогвардейцы учредилки захватили Самару, скитался. Пробираясь к красным, выдавал себя за полоумного сына немецкого колониста. Чешские патрули пропускали его.
— Что бы Ярек ни делал, он делал это с мастерством, — говорил Петя, узнав о мытарствах Гашека.
А при встречах с земляками Петр выспрашивал: нет ли вестей от Ярека? И вести приходили. Мы сближались с Пятой армией, потом вошли в нее, а Гашек работал в политотделе армии то инструктором, то начальником отдела.
Нам показывали венгры и корейцы, китайцы и чехи газеты на своих языках — их выпускал комиссар Гашек.
Летом тысяча девятьсот девятнадцатого года после боев на реке Белой мы взяли у колчаковцев Уфу. Я не знала, что с Петей: жив ли он, жив ли и твой отец Тараска, «наш братичек», как звал его Петя. Раненые прибывали и приносили вести об убитых.
Вдруг приходит мой Петя, с перевязанной головой. Еще в дверях он закричал:
— Легко, легко поцарапало.
Авдотья Никитична на мгновение умолкла, она будто наново все пережила — тогда ее тревога была ложной: Петя вернулся к ней, еще не настигло ее самое большое несчастье.
— Но вижу: он сам не свой, повторяет:
— Дуня, Дуня, я встретил Ярослава, дорогого Ярека.
И, как всегда, волнуясь, Петя мешает русские и чешские слова, не замечая, что думает уже на своем языке. Петя почти кричал:
— Ярек — директор типографии Пятой армии, он здесь, в Уфе. Теперь и ты познакомишься с Яреком, с нашим Яреком. Он так изменился, похудел, очень обрадовался встрече, тому, что я у Чапаева. Ах, Ярек, Ярек, он, наверное, более полумиллиона пленных тащит за собой.
И мы встретились с Гашеком. Он сам разыскал нас. О чем тогда говорили — не помню, все шутил. Только одну фразу забыть не могу.
Глядя на меня внимательно и дружелюбно, Ярослав вдруг спросил у Пети:
— Ты теперь понял, как земля становится родной, если ты на ней добываешь свою правду, если она выносила и выкормила для тебя любимую девушку?
Петя рассмеялся и перебил Гашека:
— Оказывается, ты и поэт.
Но Ярек продолжал:
— Вместе даже в огне быть — счастье. Даже если огонь одного унесет.
Он хорошо говорил по-русски, хотя сразу можно было догадаться, что перед вами чех — они будто поют русские слова.
После Уфы мы снова двинулись к Уральску, и огонь унес Петю. Ярослав пережил его всего на три года. Ему пришлось вернуться на родину, там Гашека травили, но все-таки он написал свою большую книгу о приключениях Швейка. А глаза Яреку закрыла наша русская, Шура, его жена…
Авдотья Никитична умолкла, а над ней неторопливо куда-то шагал бравый солдат Швейк, проживающий ныне в Балакове.
Глеб уже несколько минут вертел в руках большую записную книжку отца, ему хотелось рассказать о ней Авдотье Никитичне, но она опередила его — протянула руку и взяла книжицу.
Посмотрев на маленького человечка, выцарапанного в верхнем уголке обложки, улыбнулась и заметила:
— Должно быть, Тараска уже много лет спустя нацарапал этого парня, в память о ее прежнем владельце. Ведь еще в лагерях военнопленных эту записную книжку Ярек подарил Пете и сказал:
— Береги, чешская!
