Тарас Деев уехал в Одессу в июне сорок первого совсем молодым — ему не было и сорока. С сыном вместе ходил на каток, как мальчишка, с гиканьем и свистом бегал на лыжах, и волосы у него на макушке расходились веселыми лучистыми хохолками. А теперь старики говорили про молодого Тараса, как однолетки. Видя, что сына это беспокоит, мать Глеба, улыбаясь, пояснила ему:
— Ведь чапаевцы были и люди средних лет и совсем комсомольского возраста. Тарасу тогда минуло пятнадцать, но вот деды говорят про него, как про ровню, потому, что все делили вместе — опасности и походы. Разница и стерлась.
Однажды она сказала Глебу, наклонив голову и внимательно следя за выражением его лица:
— Старики зовут нас в Заволжье, надо бы выбраться. Видишь, как они судят: «Заволжье — страна большая», а мы там ни разу не побывали.
— Побываем, мама, обязательно!
Она поняла — Глеб поедет.
Все чаще приходили письма от Данилы Южина, и он помогал Нине тянуть мальчика. В письмах называл он Глеба племянником, присылал своего засола рыбу, ушанки, валенки, мед и настойчиво звал московскую родню к себе. От лета к лету Данила Тимофеевич ожидал Глеба и теперь, загодя, едва наступила зима, снова об этом же извещал письмом. Но впервые Данила упоминал о каких-то отцовских бумагах.
«Может, я найду там дневник, о котором говорил отец, приучая меня записывать свои мысли?!» — раздумывал Глеб.
Кое-что из рассказов отца осталось в памяти. Было это вроде снов, будоражило воображение, но целой картины не складывалось — мал был сын и не сохранилось давнее.
— Вот подрастешь, — обещал тогда Тарас, — съездим в Пугачев, где впервые встретил я Василия Ивановича, в Сулак, из которого повелись многие командиры и бойцы нашей дивизии. Знаешь, как дружно весной пробивается трава — оглянешься, кругом зеленый свет, яркий. Так весной восемнадцатого поднялись сулачане. А может, махнем в Уральск? Постоим на высоком берегу в станице Лбищенской, поглядим на реку Урал — ведь в ней последнее живое дыхание Василия Ивановича.
И еще припоминал Глеб: смотрели фильм «Чапаев» — Глеб впервые, отец, наверное, раз в двадцатый, и Тарас сказал тогда жене:
— Влюбился я в Бабочкина — стремительная душа, стольких людей вобрал в себя, а получилась одна особенная личность, и притом заразительная. Такой с экрана соскочит — всех перебудоражит, кровный близнец Василия Ивановича!
Потом Тарас добавил, растирая ладонью лоб, что всегда у него было признаком волнения:
— Только мой Чапай, как знал его, как помню, еще и другой. Храбрости не меньше, чем в фильме, хотя на пленку ее, может, и не уложишь, но главное — был обширнее умом, чувством, что именно он коммунистический, народный командир. Горячий, душевный, притягивал магнитом тысячи распыленных до того степняков-крестьян, солдат, рабочих-волгарей, батрацкое воинство. Искра его прожигала нас любовью, белое казачье — ненавистью.
То ли с того разговора все запомнилось Глебу, то ли кому-то позднее мать повторяла эти слова, но они накрепко остались в памяти. Удивило, как сказал отец: «Мой Чапаев!» Спросил у него, что хотел этим выразить.
Отец ответил:
— Самый нужный, дорогой, если и гибнет ненароком раньше тебя, все равно не покидает. Как бы тебе это объяснить? Нет его, а я все помню: как решительно думал, в седло вскакивал, бросался в бой, меня жалел и потому трепку устраивал. С ним себя сверяю. Вот мама ставит часы по радио, человеку потруднее, но я стараюсь сверять себя с его сердцем, что ли. — И снова Тарас повторил: — Это совсем не так просто, как с часами, хоть и мудреный у них механизм, но и необходимее именно потому, что человек не винтик. Жизнь сложна: чапаевская отвага, горячая правда и сегодня нужны!
Тогда Глеб не уяснил отцовских слов, но постепенно их смысл открывался ему.
А старые друзья Тараса, заглядывая в карие, блестящие глаза юноши, говорили:
— Хороши твои светлые глаза, Нина, а приятно видеть у Глеба отцовский взгляд. И румяный он во всю смуглую щеку, как отец, и лобастый.
А Глебу более всего хотелось отцовской душевной самостоятельности, хватки. Много еще чего хотелось Глебу, и постепенно нарастало желание побывать в тех местах, где вырос Тарас. Впрочем, его манила и встреча с дядей Данилой. Он любил письма Южина, обстоятельные и немного беспокойные. Всегда с особым чувством надевал его теплые, уютные вязанки и валенки. Данила Тимофеевич шутил в письмах:
«Шлю тебе только валяное, вязаное, вяленое, а живое получишь на Иргизе, по почте не передается».
Было решено: после фестиваля Глеб едет в Пугачев.
Степь посерела и присмирела от зноя. Поезд шел медленно, долго стоял на маленьких станциях: Римско-Корсаковка, Рукополь. В вагоне сухопарый, чернобровый старик пугачевец водил пальцем по пыльному, стеклу и приговаривал:
— Сейчас мы двигаемся параллельно реке Большой Узень.
Через час-другой он перешел к противоположному окну и опять водил пальцем по стеклу и пояснял:
— Слева, вдалеке, течет Сакма.
