Иван-Цветок, Иван-Голубок, Иван-Чугунок, Иван-Казачок, Иван-Плясунок, Иван-Кутяк и Чапаев Иваныч».
И вспомнилось мне, как мы с Тараской в конной разведке служили. Одних Иванов в ней числилось пятеро. Чтобы различить, какого Ивана зовут, дали им прозвища: Иван-Голубок, Иван-Цветок, Иван-Чугунок, Иван-Казачок.
Другого фамилию сроду не знаешь, прижился он прозвищем. Никто не сердился за кличку. Жизнь протекала, как на войне надобно ей быть. Жили одной семьей, дышали одним духом. Иван-Цветок, как и Тараска, был меньшой, от разведки числился связным. Только Тараска родом был из Сулака, а Иван-Цветок с Красной речки, откуда родом и командир, Иван Кутяков.
Скажут Цветку: «Вези ночью пакет зашифрованный за двадцать верст». Он никогда не оспорит, не вспомянет про будущее — мол, меня убьют. Ведь он еще дитё, а степная ночь кишит конным казаком. Знает: надо вовремя доставить военную весть, и исчезнет одним духом. Вернется быстро. А ноги у него не ровня нашим; так мы ему стремена подвязывали, чтобы не болтались. Маленьким он вырастал, Цветок, светлый был, волос пушистый, и ямки на щеках.
Летом, как выберемся к реке, уйдет от нас и потихоньку венки плетет. Однажды поймали его за этим занятием; он чуть не в слезы, а мы обрядили Ваню девчонкой и послали в село, где кулаки подняли восстание. Он будто мать искал, а сам пересчитал все пулеметы, коней, вражью силу. Так его веночек украсил хорошую разведку, а мы Ваню только и звали, что Цветком. После того случая Ванюше это уже нравилось. У четырнадцатилетнего Цветка за плечами была, как он сам говорил, долгая, потому что трудная жизнь. Девяти лет он уже батрачил, за няньку управлялся, в степи табун пас. А раз угнали у него коня взрослые парни, так хозяин, кулак Голохвостов, раздавил ему сапогом на ноге два пальца — пастушонок-то босой был. После того случая Ваня закричал: «Я же не змея степная, чтоб меня давить!» — и подался к нам.
Другой Иван, Чугунок, был из солдат, всю первую мировую провоевал. Шрам через лицо — от виска до губ, рот чуть кривится. Меченый. На германском фронте однажды в плен его брали, рубанули, но Чугунок ушел. Всякую степную траву знал он в действии, себя подлечивал, случалось — подкармливал нас. Люто голодали мы, возвращаясь со второго похода на Уральск, летом восемнадцатого.
Довел бы нас Чапаев до окончательной цели, но подлец Ржевский, командующий армией, из бывших, продал. Не прикрыл тыла.
Белоказачий полковник со многими сотнями казаков взял у нас в тылу станции Деркул и Семиглавый Мар — ни обозов нам, ни подкрепления. Спасибо Василию Ивановичу, людей сохранил. Вовремя увел, сам прикрывал отступление всей армии, был он тогда за командующего.
Отбивались по нескольку раз в сутки. Кто в живых оставался — есть хотел, а кашу из зерна, бывало, и зубастый не прожует. Но Иван-солдат колдовал над казаном, даже камню горючему придавал съедобный запах. Какую-то травку подваривал и подкидывал для вкуса. Ну и прозвали мы его в благодарность Чугунком.
«Хоть горшком назови, только в печь не станови, — отвечал он и хвастался: — А чугунок-то мой варит!»
В девятнадцатом служил Чугунок вместе со мной в одном полку. Наш быстрый, находчивый командир приметил оборотистого солдата и назначил его фуражиром. Послал Ивана-Чугунка раздобыть в соседней деревне сенца для лошадей. Мы же отдыхали после тяжелых боев и немалых потерь.
Дорога Ивана-Чугунка в соседнее село лежала через поле и небольшую рощу, петляла меж кустов. А за теми самыми кустами расположились на отдых новоиспеченные колчаковцы — мобилизовали их из сел, что окрест расположены. Крестьяне эти, в большинстве пожилой народ, наслышаны были про силу Чапаева, горячность Кутякова и страшились нас. Опасались встречи, для них не секрет был, как лютовало матерое офицерье-колчаковцы над нашими бойцами.
Вдруг из-за кустов, прямо на них, спокойным манером выезжает детина со звездой. Высокий, широкий, в сбитой набок фуражке, шрам через лицо, у пояса нагайка. Едет. Поет.
Сразу смекнули бородачи: не иначе, за кустами залегла красноармейская подмога. Тут какой-то из бородачей не выдержал, вылез на дорогу и побежал навстречу Чугунку, руки поднял вверх, а за ним все односельчане, туда же, к небу, пальцы.
— В плен желаем! — А сами все озираются.
Ванька-Чугунок глядит на них — что за подвох? Решает: погибать, так с музыкой. Он уж им покажет свое спокойствие.
— Ладно, — говорит, — становитесь в стройный ряд и потопаем в штаб.
Колчаковцы и вовсе уверились в своей догадке, что красноармейцы их окружили, а теперь испытывают. Быстренько построились рядами в затылок друг дружке.
Чугунок же держит свою линию:
— Затягивай песню.
— Какую прикажешь?
— «…Эх, полным-полна моя коробушка…»
И, распевая про ситец и парчу, про любовь коробейника, все бородачи потянулись за Чугунком к нашему штабу.
Сидим мы в ту пору у штаба, и на голоса, что с дороги несутся, выходит командир бригады, Иван Кутяков.
