Оставили меня в избе у доброй женщины, но, видно, немой.
Я, как попал к ней на попечение, предупредил, чтобы девчат ко мне и близко не подпускали. Жить хочу, но без малейшей жалости. Анне просил сообщить, что мертвец я.
Знал теперь точно, хоть лицо мое и перевязали: нет на нем ни синих, небесного цвета, ни вообще каких-нибудь глаз. Глаза мои остались в сарае, на полу.
Но потому, как тосковал я без глаз, понял — буду жить. И так же, должно быть, думала немая старушка, к которой меня определили. Терпеливая, учила в рот попадать ложкой, все самому делать, чуть притронется к моей руке, незаметно поправит. Ко мне возвращались вещи, привычки, даже немножко глаза — по очертаниям я ощущал форму, по шероховатости — поверхность, по запахам, звукам восстанавливал цвет, игру.
Женщина ходила легко, но иногда дышала с трудом, будто что-то мешало ей.
В комнате у нее всегда свежо, белье белено — я узнавал это по хрусту. Несколько раз я пытался поблагодарить ее, пожать руку — она поспешно уходила. Я не знал, что и думать, брезгливости у нее не было, ведь много моих дел она приняла на себя безо всякого ропота.
Неожиданно приехал ко мне Тарас. Я уже без особого труда сам передвигался по комнате, даже пробовал вытачивать всякие безделки. За этим меня Тарас и застал.
Он ввалился шумный, не выразил никакого сочувствия и тем обрадовал меня. Возвращался из госпиталя в дивизию и сказал мне, что слышал, будто Чапаев расспрашивал о нашей судьбе у Андрея.
— А как же тогда обошлось все? — недоверчиво спросил я у Тараса. — Я же не знаю подробностей.
Мне нет-нет да мерещилось, что Чапаев расстрелял Андрея за оплошность, хоть и другие твердили, что Андрей цел и невредим, к тому же от него передавали поклоны.
А дело тогда обернулось так.
Приехал Андрей и докладывает Чапаеву:
— Телеграфист из Нижней Покровки по вашему вызову прибыл.
Чапаев ему:
— Вижу. А почему ты не выполнил приказ о соединении дивизии с тылом по линии Нижняя Покровка — Черниговка?
Андрей все рассказал Чапаеву и добавляет:
— Думал, мы за помощь эскадрону заслужим благодарность, а получилась оплошность.
Но Василий Иванович дернул ус, голос повысил:
— Я в твое распоряжение дал пулемет, грузовик. Знаешь ведь, дивизия в окружении, тут каждая минута дорога. А ты, шляпа, в благодетели подался, помог эскадрону. Мне дивизия дороже эскадрона, понимать должен! А Сошкин — курица. Командовал эскадроном, а не смог отбиться от горсточки белобандитов.
Брата отпустил, командира эскадрона снял.
Андрей возвратился в село, тут ему и сказали:
— Гришу-то казаки уволокли.
Андрей бросился к телефону.
Чапаев его выслушал, отрубил:
— Григорий и под ножом не заговорит. У него память золотая, а душа лучше — человеческая, и сталь не в сравнение. А наказание ты сам себе выбрал.
Бросил трубку, жаль ему было своего бойца.
Тарас у меня переночевал. Кормила его и спать укладывала бесшумная женщина.
Утром, после завтрака, только вышла она из комнаты, я Тарасу свою догадку выкладываю:
— Наверное, она из старообрядцев, упорная. У самой смерти выцарапала, я тут много чего набредил, так она немая — не проговорится.
— Немая она, может, по обету, — сказал после долгого раздумья Тарас. — Только не старая она, Гриша, и не чужая тебе.
Он выбежал, не дав мне опомниться, и я услышал легкие шаги женщины. Она заговорила, — меня поразил голос Анны, усталый и добрый. Так поняла она мордовскую песню, которую пел я в разбитой казацким снарядом избе.
На свадьбу приехал мой брат, Андрей. Он рассказал мне о последней телеграмме Чапаева, которую довелось ему передавать в ноябре восемнадцатого года. Диктовал Чапаев телеграмму, а у самого слезы в глазах. И казалось, что ж такого в ней было, в той телеграмме?!
Адресовал ее командирам своих полков: пензенцам, балашовцам, гарибальдийцам:
— Совместно с политкомом явитесь в штаб вверенной мне дивизии на совещание по поводу моего отъезда в Красную академию. Начдив Николаевской. Чапаев.
Продиктовал телеграмму Чапаев и говорит:
— Что, Андрей, дойдешь ты наконец до Уральска? Обязательно дойдешь. Так тому и быть. А вот как же я?
Так мне и запомнилась эта последняя, не мною, а братом отосланная телеграмма Василия Ивановича.
Прощаясь с Андреем, спросил он про меня, а потом крепко пожал руку…
Много лет прошло с той поры, еще больше событий, а все стоит перед моими глазами Чапаев, все слышу я Василия Ивановича в его долгой исповеди по телеграфу.
Хотя ни в одном окошке не горел огонек, Нижняя Покровка зеленовато светилась белыми стенами мазанок, и оттого гуще чернели плетни, яркая тень ложилась на землю, припорошенную пылью. Иссохшая земля только ночью переводила дыхание, спадало напряжение осеннего зноя.
Глеб шагал рядом с Родановым, его быстрая тень обгоняла Глебову, казалось — по ночной дороге двое бегут вперегонки.
Они свели знакомство у слепого учителя, Григория Михайловича.
