Из Москвы пришла по почте маленькая посылка, на радостях учитель собрал у себя друзей, и, неожиданно для Глеба, почти все друзья седого хозяина оказались людьми молодыми, говорливыми, любителями попеть, поспорить. Среди шумной компании симпатии Глеба сразу привлек молодой агроном совхоза.
Темнолицый, с чуть раскосыми глазами, в серой рубахе с распахнутым воротом, Родаков, увлеченно разговаривая с хозяином хаты, возился в дальнем углу комнаты с маленькими ящичками и вытаскивал из них зерна.
Слепой щупал их, разминал на ладони. Родаков допекал его расспросами. Издали Глеб не мог уследить за их беседой, но понял, что агроном советовался со старым другом, у которого когда-то и школу окончил. Он был нетерпелив среди праздничного веселья, радостно и торопливо выхватывал свое, именно ему, Родакову, нужное. Только немного странно было, как этот человек, с горячим, по-индусски темным лицом все выспрашивает слепого; быстрыми, ловкими пальцами Родаков притрагивался к его руке, что-то досказывая и соглашаясь.
За столом Анна Петровна потчевала всех галушками и чаем. Она рассказала, как в Ленинграде слепой учитель сдружился с Шароновым, который в восемнадцатом году учился с Чапаевым в Академии Генерального штаба. Григорий Михайлович, окончив педагогический институт, вернулся в Заволжье, но связь между новыми друзьями не оборвалась. Уже много лет спустя Шаронов написал свои воспоминания о Чапаеве и теперь прислал их.
Гости притихли — Анна Петровна оказалась мастерицей читать. Воспоминания Шаронова всех взволновали, а Глебу не терпелось самому еще раз пробежать их глазами, обдумать. Получив согласие хозяев, он взял рукопись с собою.
Взбудораженный всем, что довелось услышать в доме старого мордвина, Глеб вышел вместе с Родаковым.
Родаков шагал широко, деловито, можно было подумать, что он спешит в поле, а не под мирную кровлю своего крохотного домика, где он предложил переночевать и Глебу.
Вспоминал Юра Родаков сады, окружавшие Нижнюю Покровку в годы его детства.
— Да вот незадача, морозы сороковых годов все фруктовые деревья побили.
С увлечением он говорил о ленинградских ребятах, осевших на новых местах, ругал какого-то лоботряса, затесавшегося в начальники. И вдруг признался, что боится собственного отца. Родаков-старший воевал у Чапаева, теперь живет в Пугачеве и даже на расстоянии строго спрашивает со своего сына за все дела в Нижней Покровке.
— Ну, за горчицу, помидорные плантации, урожай зерновых я могу отвечать, но за все, что творится в совхозе и колхозе? А отец упрекает: «Еще не сравнялся след моего окопа, а ты хочешь снять с себя ответственность».
Когда Юра умолкал, Глеб слышал доносившееся из темноты, из теплой глубины дворов ржание лошадей, тихое блеяние сонных ягнят.
Мало что можно было разглядеть в ночи, да и в окна не заглянешь: они смежили свои веки-ставенки, но все казалось Глебу, что село это дышит глубоко и полно потому, что в нем не одну бессонную ночь провел Василий Иванович, на телеграфе бодрствовал молодой мордвин Гриша и его младший друг, Тарас Деев, а в окопе Родаков-старший.
И, поглядывая на все норовившего обогнать его Родакова, Глеб подумал:
«Вот шагает со мной рядом доктор земли, как шутливо называет Юру учитель, — агроном целинного совхоза, раскинувшего свои владения там, где живали помещики Столыпины, Мальцевы, Глуховы, Дохловы и куда осенью восемнадцатого года пришел Василий Чапаев со Второй дивизией, чтобы стереть даже след их с земли».
Родаков прервал размышления Глеба:
— Знаете, что мне дороже всего в воспоминаниях Шаронова? Уходят расстояния, я остро чувствую, люди рядом! Мальчишкой любил я слушать про Чапаева все анекдотическое, а теперь хочу понять, как захватывал он людей — безудержно и, пожалуй, сурово. И сам заражался от них силой. Ведь еще до революции он служил глубокой мысли, той, что открыто была заявлена Лениным. И это нужно мне не только ради того, чтобы лучше понять, как батька мой жил-был, но я в завтра не могу толкаться всерьез, если не найду всех ключей к этим бескорыстным сердцам.
Родаков остановился и притопнул ногой:
— Удивительно! Тут вот шагал Василий Иванович и рядом батя. — Родаков рассмеялся. — Дошел я в полуночный час до философии, грешен!
Но Глеб молчал. И к нему возвращался отец, в каждой судьбе была его доля. И все узнанное имело отношение к тому, как он, Глеб, жить собирался и как собирался воспитывать своих учеников.
Глеб отказался ночевать в домике агронома, ему хотелось побыть одному.
Во дворе Родакова стояла копна. Глеб с помощью Юры по лестнице взобрался на нее, прихватив с собой одеяло и подушку.
Долго лежал он и смотрел на ковш Большой Медведицы, никогда не оскудевающий, полный темно-синего сияния. С детства пристрастился он пить мечты из этого ковша.
И теперь он висел прямо над Глебом, невесомо устойчивый, и мигал неподалеку то одной, то другой звездой.
А внизу лежала все та же Нижняя Покровка, в ней слышался голос Чапаева, диктовавшего донесения, и, перебивая его, из домика Родакова доносился сонный плач полуторагодовалого сынишки агронома и веселый смех молодого отца.
