Она помнит, как приходил на ее занятия Лева Иш. Он не боялся слепой пули, тяжелого всхлипа минометов.
Неожиданно появлялся он на Мекензиевых, иной раз и ранним утром, что было особенно опасным. Его приход веселил, как весточка из дома. И разговаривал Лева Иш просто, по-домашнему, хоть и толковали о делах военных.
Он был желанным гостем во всех частях, хороший, или как коротко и ясно тогда говорили, боевой журналист.
Любил он «шпарить» наизусть снайперскую науку.
— Люда, примите у меня экзамен.
Иш усаживался на камушек, поблизости от того места, где отдыхала Люда, и начинал сыпать скороговоркой:
— Самый обыкновенный снайпер в общем бою ведет огонь наравне со всеми через наземную мушку. Переходит на скорострельную стрельбу, когда серьезный бой.
А какой бой, скажите, Люда, на Мекензиевых горах несерьезный? Продолжаем. Около него два бойца заряжают винтовку. Огонь на поражение. В минуту выпускает тридцать пять — сорок патронов на дистанции сто пятьдесят — семьдесят пять метров.
Лева Иш делает паузу и говорит Люде:
— Слушайте, Люда, у меня хорошая память, но я даже не обыкновенный снайпер, я самый обыкновенный журналист.
«Ну, положим, — отмечает про себя Люда, — какой же ты обыкновенный, если забираешься на Мекензиевы, только чтобы уловить еще одну черточку нашей жизни, еще какую-нибудь одну, чтобы подбодрить усталых, и если ты сам, Иш, высидел под огнем гитлеровских автоматчиков на передовой».
— Как мне быть? — говорит Лева и разводит руками. — Все-таки, может ли совсем не снайпер написать о настоящем снайпере? Но я должен! Должен успеть здесь, на Мекензиевых, сдать вам настоящий экзамен, ну хотя бы по теории! Я вот слушал ваши объяснения и кое-что запомнил, а то и вовсе не сумел бы написать о вас очерк. Согласны? Надо в деталях понимать то, о чем пишешь, даже жить этим, согласны?
Он просто-напросто хитрец. Знает, что после охоты Люда приходит онемевшая, выпотрошенная, проклиная всех фашистов, и горные их войска, и что приклеились они к Мекензиевым.
— Итак, — продолжает Лева, — бывает, снайпер выходит в атаку. Когда опасно, грозит окружение, снайпер на фланге, там, где враг может нанести удар. Тогда снайпер глаза, уши… огонь.
Лева Иш весь подобрался. Его темные, ласковые глаза улыбаются, но на лице улыбки нет, а Людмила слушает с удивлением и любопытством. Действительно, он помнит все, что она говорила.
Лева вертит в руках ракушку и продолжает:
— Снайперская охота уже касается вас, и я запомнил все досконально.
Снайпер выходит на нейтральную зону, приближается к противнику и тем самым увеличивает длину выстрела. Он может обстрелять не только вражеский передний край, но и поразить более дальние цели. И в то же время убережет от артиллерии и минометного огня свою пехоту. Ему нужно увеличить глубину обстрела и обратить внимание на маскировку.
Когда линия фронта неподвижна, снайпер попадает в тяжелое положение, его пост все время под наблюдением. Возможно засесть правее или левее. Цель — вражеский наблюдатель, связной состав, офицерский, и только тогда можно поражать солдата, если необходимо посеять панику.
Лева Иш снял фуражку, вытер лицо и сказал:
— Ну как? Ученик что-нибудь понял?
— Если б вы не для дела, выругала б, уж очень хочется перестать думать об этом. Понимаете?
— Понимаю, Люда. Но вы знаете, время не терпит, а у кого же я сдам свой минимум, если взялся писать про Мекензиевы.
Люда видела — Лева Иш устал. Темные круги легли под глазами, шелушились пересохшие губы. Вдруг вспомнила, как неприветливо встретила его под Одессой:
«Берегитесь, случайно подстрелят, пропадут тридцать строк репортажа с кукурузного поля. А то хотите, зачислим в снайперский взвод. Хорошая стажировка для писателя».
Но Лева Иш забыл давнее, и она сказала:
— Что же делать, если вы — военный газетчик — должны быть универсалом.
Теперь перед ней пятьдесят два газетчика, но ни одного похожего на Леву Иша, а его уже не было ни в Севастополе, ни на свете — он остался в земле того города.
Люда почти не слышала, что отвечал ее товарищ из Ленинграда. Она только улавливала характер вопросов.
Но как это бывает у одних от опьянения, у других от похожей на опьянение усталости, сразу думалось о многом. Воспоминания наплывали вразнобой и были стянуты в один узел.
Пресс-конференция продолжалась. Володя умолк, и Люда почувствовала свое одиночество тем острее, чем больше людей столпилось вокруг, людей и не совсем людей, какая-то своя охота происходила у них, и не очень ей понятная.
— Вы ходили на снайперскую охоту, это опасно? Опаснее, чем охота на буйволов?
— Я никогда не охотилась, тем более на буйволов, у нас не бывает такой охоты. И это не сравнение. Вы все рассматриваете как спорт, но это страшный труд, смертный, смертельный… — Последние слова вслух и не произнесла.
Она выходила на охоту в дымке раннего утра и в дымке сумерек возвращалась. Стрелять можно только наверняка, и до выстрела иногда лежала дорога терпения длиной в день, два.
Ни одной ошибки — или обнаружишь себя. И уже не будет спасения. Тщательно бери цель. Как коротка мысль об этом, как все долго длится на войне.
