– Если бы ты знал, то бы поехал, – возразил поэт».
Мало этого, спустя несколько минут, находясь на стремянке, Маяковский достал из кармана револьвер и, передавая его Каменскому, сказал:
– Вот этот пистолет сейчас ничего не значит. Пройдёт немного времени – за него будут бороться все музеи.
Были и другие намёки такого же плана. А это говорит о том, что к роковому выстрелу 14 апреля 1930 года поэт шёл сознательно, навсегда оставив потомков в неведении относительно его истинной причины.
Впрочем, умствований на этот счёт хватает. Вот рассказ Василия Катаняна, запечатлённый на магнитофонной плёнке и в воспоминаниях «Прикосновение к идолам». Согласно ему, Лиля Брик ещё в 1918 году, прогуливаясь с P. O. Якобсоном по Охотному Ряду, говорила ему:
– Не представляю Володю старого, в морщинах.
– Он никогда не будет старик, – последовало в ответ, – обязательно застрелится. Он уже стрелялся – была осечка. Но ведь осечка бывает не каждый раз.
– Да, мысль о самоубийстве была хронической болезнью Володи, – говорила позднее и Брик. – И как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных обстоятельствах.
Невозможность помешать року. В 1932–1933 годах поэт Осип Мандельштам и его супруга Надежда проживали в правом флигеле дома № 25 по Тверскому бульвару. Их поселили в сырой комнате с одним окном и неисправным туалетом. Месяца через три перевели в «квартиру 8». Это была большая светлая комната с продавленным диваном и парой стульев. Приходивших гостей (а среди них бывала Анна Ахматова, которая считала Мандельштама первым поэтом XX века) устраивали на ящиках. В этой квартире в ноябре 1933 года и родилось стихотворение, сломавшее судьбу поэта и в конечном счёте стоившее ему жизни:
Своё творение Мандельштам считал гениальным (в художественном плане) и горел желанием оповестить о нём весь мир. Весной, встретив Б. Л. Пастернака на Тверском бульваре, прочитал ему свой «шедевр». Борис Леонидович в это время ещё не был настроен против советской власти и посоветовал Осипу Эмильевичу не играть с огнём.
– Я этого не слыхал, – заявил он, – вы этого мне не читали, потому что знаете, сейчас начались странные, странные явления, людей начали хватать: я боюсь, что стены имеют уши, может быть, скамейки бульваров тоже имеют способность слушать, разговаривать, так что будем считать, что я ничего не слышал.
Через месяц после предупреждения Бориса Леонидовича Мандельштам был арестован. На первом допросе 18 мая 1934 года в ГПУ он с готовностью поведал следователю Н. Х. Шиварову, кому и когда читал свои антисталинские стихи:
– Жене, своему брату Александру Эмильевичу Мандельштаму, брату моей жены Евгению Яковлевичу, Хазину – литератору, автору детских книг, подруге моей жены Эмме Григорьевне Герштеин, Анне Ахматовой – писательнице, её сыну Льву Гумилёву, литератору Бродскому Давиду Григорьевичу, сотруднику Зоологического музея Кузину Борису Сергеевичу.
Это были самые близкие люди из окружения поэта, и он предал их. Потом, конечно, раскаивался, но сделанного не воротишь.
Среди названных Мандельштамом лиц нет Пастернака. Почему? Они не были друзьями. Борис Леонидович не входил в круг тесного общения Осипа Эмильевича, и органы не могли заподозрить его в причастности к крамоле. То есть, давая свои показания, экспансивный поэт был вполне вменяем и знал, что творит зло, подставляет под удар людей, близких по духу, по мировоззрению, по товарищеским отношениям. Словом, мужеством и порядочностью это не назовёшь, борцом Мандельштам не был, но гибельность пути, на который вступил, понимал и подсознательно жаждал жертвенности.
– Мы шли по Пречистенке, – вспоминала A. A. Ахматова, – о чём говорили, не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места.
