Такие неслыханные, беспрецедентные высказывания не находили адекватной реакции со стороны высшего грузинского руководства. Возмущение в России вызвало и заявление Министерства внутренних дел и государственной безопасности Грузии по поводу террористического акта, совершенного 12 июля 1998 года, когда направленным фугасным взрывом было убито пятеро российских военнослужащих из состава коллективных сил СНГ по поддержанию мира и несколько ранено. Руководители этих двух ведомств не нашли ничего лучшего, как использовать этот повод для обвинения российских солдат и офицеров, находящихся с миротворческой миссией в Гальском районе, в «семи смертных грехах», в том числе в потворстве (?!) расстрелам мирных жителей во время майских 1998 года событий, мародерстве и так далее и тому подобное.
Кстати, практически в момент поступившего сообщения о трагической гибели наших миротворцев в моем кабинете в МИДе находился министр иностранных дел Грузии, который в очередной раз говорил о необходимости продления их мандата, а также продолжении поисков путей выхода из кризиса с обязательным активным участием России.
Собственно, и в Москве усилились антигрузинские настроения, в том числе недостойные статьи в некоторых средствах массовой информации. И то и другое било и бьет по живому: отношения между россиянами и грузинами имеют большую историческую глубину, близость русских и грузин прочно выразилась в близости культур, взаимовлиянии интеллигенции.
Россия продолжала предпринимать усилия для урегулирования грузино-абхазского конфликта. Может быть, дополнительным стимулом для этого стало успешное продвижение с нашей помощью мирного процесса в Южной Осетии – урегулирование другого конфликта, тоже вооруженного, между грузинами и югоосетинами. Но на сухумском направлении добиться положительного результата было значительно труднее.
Мы в МИДе пришли к выводу, который нам представлялся бесспорным: лишь сами стороны смогут подойти к соглашению, а для этого нужны встречи двух лидеров. Несколько таких нерезультативных встреч уже произошли до моего перехода в МИД, но на российской территории. Мне казалось, что значительно большего прогресса можно будет достичь, если Э. Шеварднадзе и В. Ардзинба встретятся в Тбилиси, а затем в Абхазии. Эту мысль я высказал Владиславу Ардзинбе в Сочи, куда он подъехал во время моего отдыха в августе 1997 года. Вначале я не получил определенного ответа. Было очевидно, что В. Ардзинба хотел посоветоваться со своими коллегами. Через день по телефону он сказал, что готов лететь в Тбилиси.
Я тут же перезвонил Борису Николаевичу, который безоговорочно поддержал мое намерение полететь вместе с Ардзинбой. Позвонил я и Эдуарду Амвросиевичу, попросив его не вводить в курс дела никого, кроме тех, кому о приезде абхазского лидера было необходимо знать. Опасения по вопросам безопасности не были беспредметными. Тбилиси переполняли десятки тысяч беженцев из Абхазии – неустроенных, озлобленных. Были и небеженцы, кто потерял родных или близких во время войны. Самого Ардзинбу чуть ли не объявили вне закона. По телефону он меня в шутку спросил: «Не брать ли с собой теплые вещи?»
Должен сказать, что произошел курьезный случай – такая важная поездка чуть не оказалась сорвана. Когда самолет в Сочи уже вырулил на взлетную полосу, перед ним встал военный уазик. Командир самолета, специально прибывшего из Москвы, доложил, что взлететь не может, так как из машины передали: в Гудауты можно лететь только с разрешения командующего воздушной армией (штаб в Ростове), а такой команды не поступило. Задержка была абсолютно ни к чему, все было рассчитано буквально по минутам. Я, не выдержав, зашел в кабину летчиков, взял переносные наушники-микрофон и сказал… впрочем, не буду повторять дословно то, что сказал вгорячах, но смысл был таков: «Если в течение 10 секунд машина не уйдет с полосы, – я разговаривал с дежурным по штабу полковником Имярек, – то вы будете без погон». Машина ушла.