Когда я летел в Сочи потом, после всего — и после первой книги тоже, я задумывался: что будет, если я встречу Кармен? Я называл ее еще одним именем (она блондинка) — Ксения. Мысленно разговаривал с ней, но старался и тогда не упоминать ее настоящего имени, даже мысленно. Пусть это останется тайной. Я писал и вспоминал, как она хотела… ну, покончить со мной. И вот в моих мыслях я молча проходил мимо нее там, близ Сочи, в тех местах, которые всегда являлись мне зимой, словно эти аллеи дразнили меня, приглашали пройтись, прогуляться, как раньше, — и не одному, а с ней. Зимняя ностальгия.
У меня, повторяю, хватало сил и решимости пройти мимо, разве что легким кивком, очень сдержанно поприветствовать ее. Для того, чтобы тут же исчезнуть. Именно так. Теоретически я был готов к встрече. Готов был тут же исчезнуть с глаз ее. Уйти. Никогда не появляться на том пляже, на той площадке, где крутился Эскамильо и где она наблюдала за ним, ловя его горячие взоры — да простит мне взыскательный читатель эти обороты речи, но это-то и передает точнее всего ту атмосферу.
Я был спокоен, когда стремительно — в свойственной мне манере — проносился мимо нее по аллее и удалялся в сторону моря, как это делают взлетающие на южном аэродроме самолеты.
Я точно рассчитал все варианты встречи, все возможности были предусмотрены с той тщательностью, которая доступна незаурядному теоретику. Но я, кажется, рассказывал, что любовь не исчезает, она лишь переходит в иные формы. Подумаешь — женская прихоть: убить меня. Да, может быть, я и сам этого тогда желал.
Мои построения были многоплановы. Я все предусмотрел. До мелочей. Оставалась, правда, вероятность того, что все получится наоборот. Квалифицированные теоретики называют это отрицательным результатом и считают его ничуть не менее ценным, чем результат положительный. Опасный вариант. Стоило поломать голову. А что было бы на самом деле? Ведь я обязан был предусмотреть и такое: появится она, и появится затем Эскамильо.
Как тогда все образуется?
Представьте, о читатель, выражение моего лица, когда на второй же день вот этого моего отпуска я увидел верную спутницу Кармен Фраскиту! Шел по улице — и вдруг она! Я остолбенел. Вот оно, повторение пройденного. Я поздоровался. В ее руке была сумка. Я машинально принял эту сумку из ее рук и понес к знакомому дому — туда, где их компания останавливалась всегда.
— Ты одна, Фраскита? — спросил я ее. (Читатель волен подставить здесь другое имя, волен даже угадать настоящее имя.)
— Да, Хозе, я одна.
— Совсем-совсем одна?
— Пока одна, мой дорогой Хозе.
Она улыбнулась, темные волосы молодой опытной цыганки блеснули как вороново крыло, под последним лучом солнца. Уже начались дожди первых дней. Мы побежали. Я обогнал ее, потом закидывал сумку через три ступени знакомой лестницы на их этаж.
— Ты зайдешь. Хозе?
— Помилуй, зачем, Фраскита?
— На чашечку кофе, мой дорогой Хозе. Ведь нам сейчас нужно вернуться к остановке автобуса, чтобы встретить еще одну женщину.
— Еще одну, Фраскита?
— О да.
— Но… может быть… мне не стоит?
— Как ты можешь. Хозе? Неужели эта красивая молодая женщина должна сама тащить свои вещи после дальней дороги?
— Ну… пошли тогда за ней и за ее вещами.
— А кофе?.. Еще рановато.
— Нет, нет. Спасибо, милая Фраскита.
— Ты готов, Хозе, идти сразу за ней, так ли я поняла?
— Ну да…
Так разговор продолжался еще некоторое время, и я боялся назвать имя той женщины, вещи которой мне предстояло нести. Выдающийся теоретик, то есть я сам, не предусмотрел вот это: что встречу Фраскиту и придется тут же идти за вещами Кармен. Это ведь Кармен!. Уточнять я боялся. Глупо. Боишься — молчи. Этот афоризм пришел мне в голову на лестнице, когда я подбросил сумку Фраскиты на последнюю лестничную площадку. Впрочем, тут же успел ее поймать.
И вот мы пошли. Теоретика как не бывало. Вместо него рядом с Фраскитой шел обычный сержант Хозе.
Подошли. Стояли под ее зонтом. Интимно и немного нервно шумел дождик. Она рассматривала носки своих туфель. Я держал ее под руку. Вот сейчас должна появиться Кармен… Предчувствие после некоторой паузы обмануло меня. Она увидела, сорвалась с места, увлекла меня за собой. Легкий вскрик, приветствия, объятия… Это не Кармен. Другая женщина. Даже не Мерседес.
Это жизнь. Теоретическая модель снова, на моих глазах, дала трещину.
Я ласково принял чемодан и сумку этой новой знакомой. Теперь мне предстояло улизнуть после настойчивых приглашений на ту чашку кофе, от которой я уже отказался сегодня. Ушел.
Потом, через три дня, снова Фраскита. Шла вечером с танцев. Я взял обеих под руки. Подолы их танцевальных юбок, подобно вееру, охлаждали мое разгоряченное лицо.
— Милый Хозе, — начала она — У тебя такой вид, как будто ты хочешь о чем-то спросить?
Показалось или она действительно сказала это? Действительно.
— О чем ты думаешь? Ты не слышал?
— Слышал, конечно. Скажи, Фраскита, приедет ли Мерседес?
— Не приедет, к сожалению.
— А Кармен?
— И она… не приедет. Я звонила ей.
— Почему?
— Они уже были в отпуске.
— Когда же?
— Летом.
— Где?
