– Два года тебя искали, а потом еще четыре месяца. Однако затем поперечные силы должны были тебя принять, одобрить. Иначе жить все равно не дали бы. Тут ведь такое дело… – тетя замялась.
– Да говорите уже, рассказывайте.
– Отец твой, брат мой Петруша, с младых лет жил с Поперечьем душа в душу. Мог в лесу целый день провести, являлся сытый, накормленный, довольный, гостинцы приносил: то дичь, то грибы с ягодами. Сам как-то изучил словеса, начал с нечистью изъясняться. Князь Левецкий его помощь в переговорах весьма ценил, говорил, избранный он, Петенька, прирожденный переговорщик. Мол, кровь заговорила, хотя мы, Осинины, очень дальняя ветвь вдольских князей Добрыниных. Но отец… – тетя как-то померкла лицом, словно на скулы, высокие, как у Маши, легли темные тени, – для него все Петрушины достижения были костью в горле. Не таким видел он своего единственного наследника. Они и прежде ссорились, но как Петр в возраст вошел, понятно стало: ни тот, ни другой не уступят, и в доме одном им находиться неможно. А когда уж брат жениться на незнатной надумал…
Осинина замолчала, словно видела за пределами Машиного зрения. Слышно стало, как Марфуша гремит ведрами и что-то напевает. Запевку, догадалась Маша, от змей.
– Петруша уехал, отец лишил его наследства, – продолжила Маргарита Романовна. – А он не унывал, в университет поступил на стипендию, работал, пока учился – карты составлять помогал.
– И стал этнографом, – закончила Маша. – Дочь свою первым словесам научил, только мало успел…
В горле у нее першило, и слезы стояли в глазах, готовые пролиться. Но не пролились, Маша их еще в детстве выплакала.
– Примешь наследство? – Маргарита Романовна потянулась к ней через стол, взяла за руку и крепко ее сжала. – Ради отца. Не могу смотреть, как «Осинки» чахнут.
– Роман Александрович, батюшка ваш, – Маша прокашлялась, с неловкостью забрав руку из тетушкиного ласкового захвата, – заключил какой-то договор с нечистой силой. И не обычной, а той, которую местное Поперечье страшится. Это мне кикиморы сказали, а нечисть врать не умеет.
– Я не знаю, – Маргарита Романовна растерянно развела руками. – Он мне не рассказывал. Могу лишь сказать, что после изгнания Пети из рода Поперечье как с цепи сорвалось. Мстило за избранного. Что только нечисть ни творила, как только ни изгалялась. Отец одним только электричеством спасался. А потом… был один день, когда все как-то изменилось, перед самой смертью папеньки. Матушка была смертельно напугана, я же видела, но на все расспросы отмалчивалась. Сказала только, ей снился вещий сон, и попросила меня потихоньку начать поиски Петиной семьи. Когда отец умер, она составила завещание. А позже и с ней случился удар, и она слегла. Почти не говорила, бормотала только. Мол, клятву нужно выполнить, но страшного в том нет. Найдется защитник, спасет род Осининых.
– Непонятно, – протянула Маша.
… Тетушка уехала, тепло попрощавшись, и Маша вышла на пригорок за домом.
Лес колыхался рядом – руку протяни. Спуститься к лугу, обойти разнотравье по колее… а ведь можно и наискось, по траве, зеленой и сочной, несмотря на недавний августовский зной.
Подходящие туфельки Маша с собой тоже прихватила – мягкие и еще крепкие, хоть и старенькие. В таких сам бог велел отправиться на поиски приключений… а, может, и не бог вовсе, а тот самый склад характера неуемный, о котором предупреждала маменька.
Лето в Приречье задержалось, застоялось, как будто ждало знака, и только прохладными вечерами понятно, что скоро осень.
Маша прихватила туесок – набрать ежевики, если попадется, а еще корзинку со вчерашним печеньем, и сама не заметила, как оказалась на каменному мосту через Велешу.
Река текла плавно, образуя неспешные водовороты вокруг островков тины, опавшей листвы и веток. Маша с любопытством перегнулась через каменные перила.
Тетушка в конце визита предупредила, что в реке шалят русалки. Третьего дня напугали лошадей помещика Лопушкина. О таких инцидентах обычно предупреждают вдольского князя или его помощников. Могут и ведуна попросить разобраться. Интересно, как оно, общение с Поперечьем, тут, в Приречье, налажено?
Со вдольскими князьями Маша как-то сталкивалась. Давно еще, в детстве. У соседей пропал в лесу ребенок, ушел за грибами и не вернулся. Сначала искали сами, затем ведунью позвали. Потом от отчаянья поклонились в ноги князю с помощниками. Князь, уже пожилой человек, ушедший на покой, смилостивился и выловил в чаще мелкую нечисть. Допросил ее, а девятилетняя Маша помогала переводить словеса, чем была очень горда.
Мальчика нашли, его лесовики заморочили за то, что рвал грибы на запретной поляне берегинь. Так вот князь прошел через плотные чары и не заметил, а поисковики во главе с ведуньей, искавшие ребенка по всему лесу, часами ходили между трех сосен.
Русалки знакомиться с незнакомкой не спешили, осторожничали, хотя Мария видела темные тени в воде и слышала тихое пение от склонившейся к самой воде ивы.
Маша тоже заперла на замок свое любопытство. Это ведь водяницы, разумная нежить, хитрая и частенько на род людской озлобившаяся.
