– Страх по-нашему… предупреждение, но… – княжеский камердинер почесал веткой в затылке, – это ж не перевести, не передать, это… чувствовать надобно. Ужас, что жилы стынут.
Маша кивнула, соглашаясь: она сама эффект от слова, пусть не вслух произнесенного, но в пыли начертанного, испытала. Стало холодно, и словно кто-то рукой ледяной затылка коснулся.
– И чего бы ему прозвучать?
– Кто знает? – Игнат задумчиво поглядел вдаль. – Нечисто тут что-то… тревожно… Затевается что-то. Князю скажу.
– А ты… вы, Игнат, много слов таких знаете, с причерками? – бодрясь, спросила Маша.
– Ну… – парень почесал в затылке. – У каждой нечисти тут свое словцо тайное имеется. А бабка моя – ведунья. Так сразу и не скажу. Много, должно.
Что дернуло Марию за язык, а что, она сама не поняла. Просто вырвалось вдруг:
– А ты сможете мне их записать? – и тут же немного испугалась, то ли своей просьбы, то ли кивка Игната. Добавила: – Если нужно, я лично попрошу Ивана Леонидовича об услуге. Чтоб отпустил вас на пару часов.
Игнат пожал плечами:
– Нечто то услуга? Я человек вольный, пущай и на окладе. Князь часто отлучается, то в лес, то в город. Долго ли словеса начеркать в его отсутствие? Да хочь завтра.
Они вышли на пригорок, с которого уже виднелись «Осинки», и договорились о встрече в дубовой роще.
Примерно в середине пути между именьями Игнат отдаст записку и скоренько вернется в «Удолье». И приличия, вроде как, будут соблюдены. Маша же все это не ради глупостей затеяла, а в поисках знаний.
Домой Маша шла, предвкушая новую встречу. Это ж сколько новых слов впишет она в свою тетрадь с научными заметками, которая, к слову, почти закончилась – впору подавать заявку на издание монографии! Отец бы ею гордился!
Это лучше, чем бродить по деревням и расспрашивать подозрительных местных. В таких местах стоит чужаку заговорить о Поперечье, и люди замыкаются, подозревая происки искателей кладов или охотников на нечисть. А Игнат… он настоящий кладезь. Если не врет, конечно.
… Идти на чаепитие не хотелось совсем, ведь «Осинки» таили столько интересного!
Маша предпочла бы заняться разбором хлама, что натащил под лестницу домовой, да и поговорить с «хозяином» не помешало бы.
Сам домовой дух пока прятался, только слышалось иногда тихое поскрипывание на лестнице. Он мог что-то видеть и слышать… нет, он наверняка что-то видел и слышал, однако, чтобы заслужить доверие столь важной нечисти, требовалось нечто посерьезнее печенья.
Из всей хозяйственной нечисти домовые допускали до себя пришлых людей в последнюю очередь. Сначала приглядывались, порой шалили – проверяли, как новый хозяин или хозяйка отнесутся к шалости.
Проверки требовалось терпеть. Коли серчали хозяева и начинали почем зря проклинать нечистую силу за пропавшие кухонные прихватки или перемешанную крупу, домовик покапризнее мог и уйти, особенно, если в тот момент мимо дома проезжала чья-нибудь телега.
В былые времена дух прихватывал с собой все ключи от дверей и огниво. Сейчас все больше хозяйскую обувь и сито.
Маша ссориться с домовиками не собиралась. Срок придет, присмотрится хозяин к постоялице да и воплотится, предстанет видимым.
Она тянула время, вертясь перед зеркалом и наводя красоту, и вздыхала. Старые часы в большой гостиной пробили шесть пополудни.
– А коляску-то за вами пришлють? – высунувшись из кухни, поинтересовалась Марфуша.
Сама она оказалась местной, из Приречья родом, и вскоре, переодевшись в простой сарафан и вышитую рубашку, уже почти не отличалась от деревенской девки. Даже говорок к ней вернулся местный, прилипчивый, кстати. Даже Маша испугалась, что вскоре начнет «мягкать».
Потому нечисти Марфуша особо не боялась. При Маше она шугнула мелкую бадюлю, духа, заведшегося от пустоты в доме, да еще и припечатала нечисть серебряным амулетом по спинке, чтобы не возвращалась и не искушала людей бродяжничать и предаваться тоске по дороге.
– Хороша барышня, – довольно подытожила Марфуша, рассматривая хозяйку.
– Платье старое, – вздохнула Маша, проведя рукой по желтому шелковому маркизету.
– Да кто ж тут об этом знает, – фыркнула горничная. – Вы только эта… – Марфа замялась, – не знаю, говорить ли.
– Да говори уж, раз начала.
– С Абрамцевыми-то поосторожнее. Я когда у господина Бунского в Петербурге служила, наслышалась о них. Хозяин мой был врач, пользовал Абрамцевых. Елизавета Тимофеевна, прости господи, вертихвостка, все за богатыми господами охотится. Брат ейный, Сергей Тимофеевич, замечен в делах нехороших, против государя и за другую власть. А еще он дамский угодник, с богатыми дамами сожительствують. Не говорите никому, что я вам сказала.
– Не скажу. Странно, я думала, Абрамцевы богаты.
– Все так думають, – Марфуша хитро повела глазами, – а я-то знаю, святой оберег соврать не даст, только язык за зубами держу. Лишь вам рассказала, потому как вы Маргариты Романовны племянница.
– Да я и не собираюсь с ними общаться. Не мой это круг, мне в нем неловко будет.
Марфуша удивилась:
– Так как же? Вы наследница, Осининых кровь. Чем жеж вам дворянский круг не угодил?
