- Голгофа, Голгофа…Да я всю жизнь на нее иду, но почему-то в одни жопы попадаю...
- На Голгофу еще надо привести. В одиночестве туда не ходят.
- Вот-вот… - задумался Жеглов.
- Ты что насупился?
- Знаешь, я где-то читал, что все люди – сыны Божьи, и потому все люди есть потенциальные Христы. Только не все это знают, и потому живут коту под хвост. Я вот сейчас жизнь свою посмотрел из конца в конец и что, думаешь, увидел?
- Что?
- Что Христом с рождения был, но и подумать об этом не мог. А если бы подумал и поверил, все бы по-другому бы пошло...
- Ты что пил вчера? Паркетов, вроде, в Эльсиноре нет?
- Нет, политуру я вчера не пил.
- А что тогда?
- Слушай, кончай, а? Ты мой персональный Иуда, так действуй, организуй события!
- Ладушки. Только давай без мифологии. Не надо меня Иудой называть, себя Христом. Мы, как говорит профессор, в настоящее время находимся в этом году, и потому давайте называться своими именами, не то потомки запутаются.
- Не финти, говори, в какой Иерусалим мне идти?
- В «Три Дуба» надо тебе идти. Сегодня же.
- И что я там буду делать?
- Похмеляться. Сначала. А потом, как в ритм войдешь, ее спросишь, и она объяснит.
- В
- В натуре. И не ерепенься и за лацканы не бери, а просто раз пять трахни, - Шарапов отвернулся к окну, чтобы визави не увидел его едкой улыбки, стал смотреть на горы.
- Ну, ладно, пойду. А что от этого изменится? - Жеглов не стал разбираться, от кого иуда знает анекдот о майти-зайце и лисе.
- Все. Покой будет и путь.
- А ты сребреники получишь?
- Уже получил, - Шарапов позвенел монетами в кармане.
- Понятно. Значит, завтра утром, вернувшись от нее, я лягу спать и не проснусь? Как Пуаро?
- Проснешься. Кстати, посмотри на нашего нового садовника.
Глеб подошел к окну. Увидел маленького полноватого человечка с круглой головой, загнутыми вверх старорежимными усиками и новеньком зеленом с желтым комбинезоне. Он катил тачку с жухлой поживой грабель, лежавших сверху. Сказал с удивлением:
- Похож на Пуаро... Из сериала.
- Нет, это не Пуаро. Это другой человек. Он лечился у нас. Был выписан, но захотел остаться. Профессор с удовольствием его взял. На три месяца.
- Всего на три?
- Да, всего на три. Желающих попасть в Эльсинор, хоть садовником - туча. У них, пролеченных, ностальгия по нему образуется, как по детству.
- А меня возьмут?
- Садовником?
- Да.
- Ну, если тебя профессор как папаню пьяного домой тащил, то, наверное, шансы будут.
- Это хорошо. Садовника работа правильная. Вычищать надо, сажать. Слушай, гад, ну, скажи, что здесь происходит?
- Да ты уже догадался, только осознать не хочешь.
- Ну, скажи! С сознанием у меня после вчерашнего туго.
- Генриетту попроси. Она расскажет.
- Не пойду к ней.
- Пойдешь. Это надо. Цветочков только в зимнем саду нарви, она от этого тащится.
Глеб представил себя с букетом герани в руках, радостную, нет самодовольную улыбку Генриетты, и его передернуло.
- Слушай, Шарапов, иди ты отсюда! - сказал сердечно.
- Один хочешь остаться?
- Да, хочу.
- А ты и так один. Со мной, с Генриеттой. Ты всегда был один.
- Да. Всегда был один, даже среди тысяч людей. Знаешь, иной раз летишь навстречу человеку, думаешь все, вот оно счастье. А потом оказывается, что летел к бильярдному шару бильярдным шаром. Бац, и улетел «свояком» пряменько в лузу.
- Это понятно. Видишь ли, сердцем родственных родных людей очень мало. И многие из них к нашему рождению уже мертвы...
- Погоди, погоди! Тебя, чай, не Пелкастером зовут?
- Иди ты... - огрызнулся Шарапов и ушел, хлопнув дверью.
Жеглов, оставшись один, распластался на диване. Подумал, глядя в потолок. Решил: если не пойдет к этой Генриетте, то станет просто сумасшедшим Жегловым. Станет, и будет свистеть в раскрытое окно в милицейский свой свисток, сохраненный с тех пор, как был на Таганке простым постовым. Тьфу! Нащупал стоявшую у изголовья гитару. Взял, перебрал струны, спел:
Отложив гитару в сторону, полежал, подумал еще. Ничего не придумал, усмехнулся: «Умишка милицейского не хватает». Решил что-нибудь почитать. Пошел к книжному шкафу, растворил, присел. На самой нижней, на книгах, углядел картонную коробку из-под электрической бритвы. Посидел, недоуменно глядя - в тот день, когда пакет с дамским бельем очутился в его руках, коробки не было. Или просто не обратил внимания? Возможно. Взял ее в руки – легкая. Значит, чей-то архив. Открыл. Увидел стопку плотных карточек. Вынул, перебрал. Каждая сверху была надписана фамилией и именем - почти все на слуху, и с обеих сторон исписана мелким почерком, точнее, двумя мелкими почерками. Перетасовав, он стал читать легшую сверху. На ней почерком Пуаро выведено было «Моника Сюпервьель»
Улегшись на диван, стал ее вслух читать:
