– Ничего странного, Гастингс, – дружески улыбнулся Пуаро. – Все дело в тестостероне, мужском гормоне. В молодости он вырабатывается в больших количествах, толкая мужчину на риск, на смелые мужские поступки, в общем, на подиум жизни. А в зрелых годах его становится меньше, и мы начинаем бояться. Так что все нормально, мой храбрый капитан, жизнь, так или иначе, продолжается, продолжается по своим законам. И в ней частенько случаются нежданные радости.
Заговорщицки улыбнувшись, Пуаро достал из холодильника прозрачный пластмассовый контейнер с изрядным ломтем мяса по-корсикански. Это яство он слямзил накануне со стола Наполеона Бонапарта, когда тот, приняв грохот лавины за пушечный грохот, устремился к своей башне. Передав контейнер Гастингсу, сыщик шепнул:
– Дома съедите, – и трижды дернул шнурок звонка, чтоб, наконец, получить свои мясные пирожки.
Сорок минут спустя они встретились перед дверьми кабинета профессора Перена.
Профессор выглядел болезненно. Огорченно отметив, что он, обычно застегнутый на все пуговицы, на этот раз сидит расхристанным, то есть в мятых брюках и халате, Пуаро вкратце рассказал о результатах прошедшего дня, в том числе, и о ночном дежурстве Гастингса. Не выслушав его до конца, Перен зашипел:
– Вы обязаны были поставить меня в известность! Не забывайте, что здесь вы – всего лишь временные постояльцы, а я – главный врач. И я, именно я, отвечаю за все, что здесь происходит! За все, что здесь происходит, и за ваши жизни, черт побери, за ваши жизни, поймите это наконец!!!
Гастингс с Пуаро переглянулись. Им не приходилось видеть профессора столь рассерженным.
– Извините меня за резкость, – извинился тот, увидев, что лица визитеров вытянулись чуть ли не вдвое. – Я знаю, татуировками Потрошитель не ограничится. И потому согласен, что «Эльсинор» нужно оборудовать камерами наблюдения, тем более, они у нас наличествуют – закупили еще в прошлом году. Я все откладывал их установку, зная из практики, что наличие следящих телекамер отрицательно влияет на душевное самочувствие некоторых групп пациентов…
Пуаро с Гастингсом не слушали его, они смотрели на левое плечо профессора. На белоснежной ткани халата, рядом с сердцем, на их глазах распускалась кровавая гвоздика.
– Вчера вечером, когда я шел из Четвертого корпуса, в меня стреляли, – в голосе Перена прозвучал глухой упрек.
– Надеюсь, ничего серьезного? – посчитав в уме, сколько раз за последние дни он видел Перена потирающим левое плечо, спросил Пуаро.
– Ранение пустяковое, пуля прошла навылет.
– Вчера же вечером стреляли в человека, подсматривавшего в окно мадмуазель Генриетты, – сказал Пуаро. – Подсматривавшего в тот момент, когда у нее находился Потрошитель. У меня есть основания предполагать, что подсматривали вы.
– Вы видели стрелявшего в вас человека? – спросил Гастингс, не давая профессору одуматься.
– Разумеется, нет, – ответил Перен, чувствуя себя двоечником, оставленным на второй год. – Он стрелял сзади.
– В таком случае расскажите, как выглядел наш Потрошитель. Вы узнали его?
– Он был в маске, скрывавшей все лицо.
– Почему вы не схватили его?
– В меня выстрелили, когда я попытался это сделать.
– И что было потом?
– Я пошатнулся от боли, Потрошитель убежал. – Помолчав, профессор сказал: – Думаю, вы понимаете, что мне хотелось бы скрыть факт покушения на мою жизнь, в том числе, и от полиции.
– Мы это понимаем, – веско заявил Пуаро.
Гастингс раскрыл рот, желая что-то сказать, однако профессор вскочил со своего места: – Да что же это такое! – зажав рану ладонью, подошел к окну, стал что-то в глубине парка высматривать.
– Что-нибудь не то? – поинтересовался Пуаро.
– А вы, что, не слышите?! – неприязненно обернулся профессор.
– Что я не слышу?
– Тишины!
– Какой тишины?
– В это время Садосек всегда стучит, – участливо посмотрел Гастингс на друга. – Стучит, даже если снег валит из кошек и собак.
– Боже мой! – уже Пуаро бросился к окну, бросился, чтобы визуализировать мгновенно сложившееся предположение.
Следующей постройкой по часовой стрелке от дома Генриетты была хижина Катэра, таившаяся на окраине леса.
Франсуа Катэр лежал придавленный к полу булыжниками, покоившимися в его разверстом животе, как гири на чаше весов. Мы не станем описывать, что сделал с ним Потрошитель, с нас достаточно. Но если вам по вкусу натуралистические этюды, перечтите приведенное выше описание трупа Кэтрин Эддоус, четвертой канонической жертвы Ист-Эндского Потрошителя – Катэр выглядел примерно так же.
Профессора трудно было узнать. Бледный, осунувшийся, он, скрипя половицами, ходил из угла в угол хижины, посередине которой покоилось то, что когда-то было Катэром, ходил, оставляя кровавые следы, скоро слившиеся в дорожку, ходил, переступая через цифру «2» обратного отсчета, выписанную на полу кровью несчастного садовника.
– Все кончено, – повторял он, – все кончено, finita la comedia, finita la Ellsinore.
Алая гвоздика на плече – пальто он снял – мало-помалу обращалась в пурпурную розу.
