– Ваську жалко. Очень.
– Да,– согласилась Лариса, – очень. Но он, может быть, единственный, кто выстрадает в себе настоящего человека. И станет им. Если выживет.
Треснув, рассыпались в прикрытой печи искры. И Витька оглянулся машинально на звук.
– Он хотел показать и вот сам не выдержал. Температура. Срыв у него, да? Как же…
– Вряд ли думал, что увидит так много. Потом спроси осторожно, что он видел раньше. Теперь-то расскажет, после того, как вместе на склоне стояли.
За черным окном спало солнце – с другой стороны, за вершиной холма, и морем, и это окно не увидит света до позднего утра. Витька взял сухарь и стал крошить на стол. Ровнял крошки пальцем, выкладывал из них кольцо.
– Я думал, приехал в спокойное место. Прийти в себя, подумать. А попал вот…
– Попал. Но видно надо было тебе. Сюда.
– Зачем? Демону служить? Мне это надо?
– Надо, парень. Дару твоему надо. Не заглянув в пропасть, не поймешь, что наверху, это известно.
– А если я уеду? Вот все брошу и уеду? У меня дед в таком же поселке, отмотать три сотни километров и – такая же степь, такое же море.
Лариса поднялась, застегивая на животе серую кофту, прошла к раковине, сполоснуть чашки:
– Сможешь, езжай.
– Я сам хочу решать! А тут все мной вертит. И всем от меня что-то надо! А я?
Женщина пожала плечами, ставя мокрые чашки на полку. Повернулась. Но не успела сказать, из коридора послышался тонкий крик. Когда вбежали в комнату, Васька сидел на постели, прижимая зажатое в кулаках одеяло к подбородку. Из-под сомкнутых век текли слезы.
– Он ее съест. Съест! Тетечка Лариса…
– Тут я, маленький, тут.
Присела на кровать, обнимая мальчика, гладила по голове, вытирала пальцем мокрые дорожки на щеках:
– Ну, что ты, это сон, плохой сон. Никто не съест.
Вася открыл глаза и Витька вздрогнул, увидев в них отраженные огоньки не отсюда.
– Он съест Луну. И Наташу…
Покачивая мальчика, Лариса обернула лицо к Витьке. Четыре маленьких костра плясали в глазах, смотревших на него.
Витька постоял. Подошел и присел на кровать, заскрипевшую старыми пружинами. Взял Ваську за каменный кулак.
– Вась, я буду тут, с тобой. Не уеду. Поборемся, да?
– Правда?
– Конечно!
Васька разжал кулак, осторожно взялся за Витькины пальцы горячей рукой. Вздохнул.
– Ты смелый.
– Ну…
Лариса уложила мальчика на подушку, поправила одеяло. Он закрыл глаза, улыбаясь. И когда двое на цыпочках выходили из комнаты, сказал вдогонку, уже засыпая:
– Без меня не вешайте игрушек, я тоже хочу.
– А ты со мной все, как с маленькой… Илья… Ты свое имя пробовал на вкус?
Она сидела в полутемной небольшой комнате, короткие волосы лучиками вокруг головы стреляли в темноту и терялись в ней. По левой щеке плыло и мелькало синее зарево телевизора, будто дрожащий кисель. И был виден темной тенью очерченный короткий нос и линия щеки.
– Илль-йа… Как ногой по мелководью, да? Шлепать…
– Ишь как заговорила.
– Как взрослая, да?
– Как свободная…
– А я и есть – свободная. Вот только имя поменять, что ли? Ну, что за имя – На-та-ша? Как ниток катушка.
Мужчина сложил руки на животе, поверх растянутого вязаного жилета, вытянул под столик ноги. Один из растоптанных тапочков свалился и он нехотя поискал его ногой в шерстяном носке.
– Все равно ты дура, Наташа. Дура Наташа. Если говоришь – Иллья, то ты ведь – Наталлья. А если Наташа, то тогда уж – Илюша. Вот по уму.
Наклонял голову, рассматривая наполовину видное лицо, скользил взглядом по иголочкам волос.
– Где загар такой взяла, Наталлия-лья? Почему губы обветрены? И кто блестит твоими глазами?
Голубые вспышки сменились розовыми, зелеными. Но вот забавно, подумал Илья, хоть и цветов в телевизоре множество, а все равно отсвет от него – голубой все больше.
– Опять ты со мной, как воспитатель в детсадике. Что я там должна нараспев ответить? Прости, не буду. Не хочу. Сказала уже все давно.
– Жестка. Может, скажешь снова? Чем смотреть с упреком, упрекни…
– Не хочу!!!
Слезы в голосе, как битые друг о друга игрушки на елке, – подумала, еле удерживаясь, чтоб носом не шмыгнуть. Разозлилась на себя за пришедшее в голову сравнение. Это было из их прошлого, когда знала, все может сказать ему, как угодно: театрально или по-книжному; срифмовать любые слова, спеть их песенкой, тут же изобразив руками и лицом. Из шкафа – все старинные тряпки на себя и потом в ворохе их смеяться, сидя на полу, с поднятым к объективу лицом.
Из двери пролился через темный коридор обычный, кухонный свет лампы под пластмассовым белым плафоном. С ним вошел в комнату голос старой женщины.
– Наташенька, Илюша, я чай заварила. Ну, детки…
– Придем, мама, спасибо. Прикрой пока дверь, мы поговорим.
Кухонный свет исчез. Наташа оторвалась от спинки кресла, оперла о низкий столик ладони. Из широких рукавов свитера затемнели запястья, пальцы легли на столешницу тонкими ровными ветками. И голос был темным, без солнца:
