– Отдал. Сам. Ах, парень. Спасибо тебе, что ты вот такой. И за Травник спасибо. Нет ему тут цены, в этом мире. Да в любом нет. Царский подарок.
– На здоровье…
Внизу мягко ходила Марфа, урчала так, что казалось, шевелится край занавески на книжных полках. Прижималась на мгновение к Витькиной ноге и тут же возвращалась к хозяйке, плетя нитки между ними. И верхней ниткой светил мокрый Ларисин взгляд к Витькиным глазам.
– Ты не бойся, – сказала, – я ее сберегу. Она кому захочет, тому и прочтется. Если тебе, то и сберегу – для тебя.
– Ага.
– Иди. Ты теперь сможешь. Правильно выбрать – сможешь.
– Хорошо.
– Бог с тобой, Витенька. Пойду, найду ей место.
И она ушла, прижимая книгу к груди. Марфа бежала у ее ног, вертясь и заглядывая в лицо. А Витька, постояв, достал из футляра камеру, снял крышку, стал наводить блеск на объектив. Постепенно отклеивался от книги, видя ее ярким живым пятном, сердцем, оставшимся в доме под куполом. А сам уже поворачивался мыслями к тому, что предстоит пережить дальше. И было ему спокойно и ничего пока что непонятно. Складывая фотоаппарат, надевая свитер и куртку, посмотрелся в зеркало, расчесывая отросшие русые волосы. Проговорил вполголоса:
– Выберень-трава.
Похлопал по груди, там где молчала Ноа, предоставив выбирать самому. Пошел в коридор, к выходу, но вернулся, вспомнив, и из того же пакета вынул завернутую в носовой платок бронзовую девочку, спрятал в карман.
…Время Василия походило на яркое конфетти, спрятанное в хлопушке. Множество одинаковых, но разноцветных кружочков: торт с шоколадными завитушками, елка в гостиной и маленькая елочка на подоконнике, открытка для Наташи с размазанными немножко словами, написанными красным фломастером, банты Манюни с золотыми каемками по краешкам, самый вкусный в мире салат, бо-бом огромных часов, который будет и в телевизоре тоже… Ночное море, черными волнами лижущее песок и на черной воде – пятна света из окон «Эдема», где Наташка… Он сам – коленками на стуле, глядящий в черное стекло.
Разноцветные кружочки, еще лежащие тесной горстью в картонной трубе старой хлопушки, выстрелят позже. И, может быть, там будут такие, которых не угадал наперед.
– Наталья! Уходишь опять? Возьми брата!
Сестра вздыхала перед зеркалом, поправляя тугой конский хвост на затылке, оглаживала на бедрах короткие шорты и говорила:
– Ну, иди уже, привяза.
Васька, суетясь, бросал в угол машинку, хватал сестру за подставленный мизинец. Шел рядом по горячему песку, еле успевая, вертел головой. Подружки Наташи усаживали его под вишней на дощатую серую скамью и ставили миску с ягодами. Он ел, пачкая щеки красным соком, слушал, как смеются девчонки и смотрел, вытягивая шею, туда, на пляж за штакетником, когда они ахали, показывая друг другу, кто идет из больших мальчишек. Потом шли купаться. Рядом с ковриком, из которого торчали бахромой выгоревшие нитки, копал глубокий колодец, на дне которого вдруг плескалась морская вода, немножко, только руку окунуть. А Наташа поглубже надвигала на его голову линялую кепку с драным козырьком.
