Приняла полную рюмку и стала держать на весу, следя – не накапать на стол, а поставить нельзя, расшумятся. Надо ждать, пока Ленчик густые кудри, сединой битые, пятерней на лоб закинет и скажет, сочно, громко да долго. Любил свояк тосты длинные и витиеватые, после восьмой иногда забывал, с чего и начал. Но к тому часу уже никому и не надо, о чем речь. Подождут, пока замолчит, воздуха набирая, и лезут чокаться, да и пьют, делов то. Ленчик не в обидах, ему и так весело. Вот родила приморская степь такого – все ему в смех да в радость. А что грустить, дом полная чаша, жена красавица, деток двое и вот уже третий Машке живот поднимает. И выступает жена павой, руки под грудью складывает и лицом делается, как положено – умильная да достойная. Но когда Ленчик начинает баловаться, мол, сейчас сестру старшую уволоку в сараюшку, то от умильности и следа не остается.
Когда еще не знала, что беременна, курила с Дашей за сарайкой втихомолку и говорила ей быстро, запинаясь:
– Ты, Дарька, не злись, ну люблю дурака, люблю. Как заиграет, у меня ажно сердце из груди скок. И знаю – играется, а все одно боюсь, бросит с дитями и убежит к молодой.
– Ну какая ж я молодая, Маш, на пять лет тебя старше, не смеши.
– Да. Он ведь еще и к Лидухе рыжей, и к Светке.
– К Светке? Да ей только вот паспорт дали!
– Да-а-а, не только дали, ей уж двадцать три! Потому тебя и прошу, по-родственному, ты его не гони, поулыбайся. С тобой-то пусть шутит, ладно уж.
– Угу, то-то ты меня глазами убить готовая.
– Так люблю же его!
И услышав шаги, Маша засуетилась, с круглыми глазами стала недокуренную сигарету Даше в руку совать, обожгла даже, и кричать голосом притворным:
– Цы-ы-ыпа! Цы-ы-ыпа!
Зыркнула глазом на свекруху, что приехала погостить да уж месяц ходит по двору, все никак не уедет, и пошла кур собирать. А Даша осталась с ее сигаретой, старухе глаза помозолить. Дурак Ленчик. Но красавец, да. И удачлив. Полжизни по океанам, стармехом на рыболовных судах и вот, как решил осесть, то приехал в город, Машку из техникума украл, не дал закончить, тут же свадьбу в поселке и тут же мальчишка, сын. А после и девочка.
И вот снова… Даша пригубила из рюмки, посмотрела на сестру, у которой поясок на блестящем платье в алых розах вольно распущен, поверх животика, чтоб всем виден был. Как узнала, что беременна, за сарайку с сигаретой перестала бегать. Сестра. А непохожи вовсе. Смуглая с темными волосами – Дарья. Белокожая с рыжими – Марья. Высокая, ноги длинные, но уж спина стала широка и шея пополнела – Дарья. Маленькая, с тонкими руками и узкой спиной – Марья. Грудь высокая, в ложбинке золотая тоненькая цепочка с крестиком – Дарья. И маленькая, вроде девочка, и кожа на груди нежная, с голубыми по ней жилками – Марья…
Поставив рюмку, Даша усмехнулась, разглядывая Ленчика и своего Николая. Высокий, с тяжелыми руками, с грудью, что барабан и ноги вон какие, как столбы в землю врытые – Машкин. И рядом с ним – тихий, серый, плечи узкие, на лице только нос и виден, был бы красивый, да большеват – Дашкин.
– А ну, певун, дай и другим сказать.
– Вот мы тут старый год провожаем. А я хочу выпить за мужиков наших. Они в дожди и в мороз, чтоб у нас в дому было тепло, сытно, и чтоб ножки были обуты и ручки вот (она потрясла над столом золотыми перстнями на пальцах), в море идут и ревматизм зарабатывают. А, в особенности, хочу выпить за мужа моего, Николая Григорьича, без которого был бы наш берег весь в выброшенных кораблях.
– Да не был бы, компьютеры щас, – крикнул с угла стола совсем пьяненький парнишка, пытаясь убрать с потного лба белые волосы, а рука срывалась, звякала вилка на тарелке.
– Сиди, уж, горе, заколешься, – одернула его бабушка, с которой и пришел.
– Помолчь, Тарасик, волос у тебя длинный, а ум? – Даша обвела взглядом стол и все вразнобой закричали:
– Короток!
– Твои компьютеры это, конечно, хорошо. Но если электричества не будет? Рраз и сдохли! А наши мужички и сдохнут, а в море пойдут, и на маяк залезут и там, вместо фонаря – костерок разложат. Так ведь, Коленька?
