– А ночью пришел во сне Меловой Дядько, – забормотал Вася вслух, чтоб было нестрашно, водя рукой по темноте, – я его сам выдумал, ну и что, все одно советы он советывает правильные. Лицо у Дядьки из белого мела точено, а потом будто ветер в него дул дул, вот как на камнях – середку выдул, а крайчики остались. Стал у Мелового Дядьки нос, как топорик и брови как гребешки. Глаза синие и веселые. Волосы белые, пылью посыпаны. А голос шуршит и пищит, как ветер с мышами. Дядька и научил.
Вася тогда встал рано-рано, даже раньше матери и ушел в балочку. Сел на корточки около гнезда и сказал наговорные слова, которые сам придумал. Меловой Дядько сказал, так и надо, если сам, то они сильнее будут.
«Укрыв-трава, наклони цветы, росу стряхни, в глаза залети, пусть не видят, не знают, мимо идут, ты красива трава, ты сильно цвети, пусть запах на ветер, а кто мимо идет, за цветами уплывет, с тропы не сойдет»
Сейчас, стоя в зимней степи, на дне глубокой узкой балки, Вася, припоминая, снова шептал старые слова. Это первые слова были наговорные, что он выдумал. Никому их не рассказывал, пошептал у камушка с гнездом и ушел, не оглядываясь. А на следующий день сам искал-искал гнездо и не увидел. С кургана, да, птицы так и ныряют вниз, а после вверх – песни петь. А у тропки, куда в траву юркают, нет гнезда! Вместо него трава выросла пышная, на каждом стебле узкий цветок, пахнет сильно и руки желтеньким пачкает…
«Цвить» – сказала безветренная темнота птичьим голосом и Вася замер. Через малое время, переждав свист ветра, что наверху, снова позвала темень:
– Цви-вить.
И он пошел на птичий голос, выпрямившись, не глядя по сторонам. Когда забелел у ног плоский камень, улыбнулся. Глянул вверх и увидел, – карабкаются по темноте такие же камни, обозначая тропу. Наклонился и сунул руку в заросли пышной травы, чувствуя кончиками пальцев не мокрую глину, а сухое тепло оттуда, от самой земли.
– Спасибо, – сказал. И полез вверх, ступая с камня на камень, по четко видимой тропе.
– Цви-вить, – ответил ему птичий голос, замирая и становясь тише.
В старом доме под невидимым куполом открыла глаза серая кошка и вытянув шею, уставилась в черное стекло. Лариса придержала рукой закрытую на коленях книгу.
– Что там, Марфа? Что видишь?
Марфа муркнула в ответ, еще смотрела некоторое время, прикрыла глаза, опустила на лапы остроухую голову, задремала, запустив урчальный моторчик в груди.
Лариса тоже отвела глаза от черного оконного стекла. Чуть помедлив, раскрыла книгу там, где захотела раскрыться сама. И замерла, стараясь не слишком прижимать пальцы к страницам. На развороте, расталкивая остроконечные ряды букв, на глазах появлялась гравюра. Пышно и беспорядочно вырастали на ней стрелки незнакомой травы и на каждом стебле – длинный цветок с узким раструбом. От цветков к земле – россыпь точек через весь лист, а вверх светлым дымком – тонкие завитки и спирали.
Она провела кончиком пальца по внезапно возникшему рисунку. Поднесла к лицу руку, испачканную в желтой пыльце. От пальцев резко пахло цветами, весенней проточной водой и пчелами.
Василий одолел два холма, радуясь, гуляющему поверху ветру, – идти было потно и неудобно. Болели глаза от усилий не потерять тропу. Каждый раз страшно было спускаться в темноту меж холмами. Но в ушах его снова звучало весеннее цви-вить, показывая, куда идти. И он шел.
Где-то здесь тропка разделится, направо побежит в сосновый лес. А налево – выведет к третьему холму. Подняться на него и 'Эдем» будет совсем недалеко. После четвертого кургана.
Он боялся пропустить развилку. – Если пойдет правее, встанут перед ним черные сосны. Через лесок если пройти, то можно спуститься к дороге. Но… там они стояли с Витькой, смотрели, как достает головой до луны черный демон. Туда не надо.
Лучше не думать демона, знал Вася. Просто знал, и знал еще, даже если демон без имени, все равно – лучше не видеть его в голове. Он может услышать. И придет…
По вечерам, когда летние звезды висели низко, мальчишки часто собирались на берегу, в своем тайном месте, и разговаривали. Место не такое уж и тайное – за горбатыми камнями, где на песке лодки, собирались ребята постарше. У больших особенных разговоров не шло. Там – девочки. Они пищали и пили сухарь, ругали мальчишек дураками и визжали, когда им совали в руки ужа-бычколова, но не уходили. А если какая убегала по песку в темноту, за ней, пыхтя, мчался пацан, и через полчаса оба возвращались, смеялись.
