– Сам, значит, – сказал степи Витька. Полез пустой ладонью под свитер, задрал футболку и погладил то место, где голова змеи.
– Ну, сам так сам. Осмотрюсь, ага. На месте решу. Только, хрен вы меня сразу-то скрутите! На крайняк, ты у меня есть. Ведь есть?
Держал руку на коже, под ней грудь опускалась и поднималась дыханием и сердце толкалось за ребрами. А больше – ничего. Ни быстрой щекотки раздвоенного языка, ни выпуклости продолговатой головы, ни шевеления.
– И ты, значит… – голос его дрогнул обидой. Но кашлянул и справился.
– Я попробую сам. Слышишь, тварь холодная? Я попробую сам! Один! Без всех и без тебя тоже! И – без ненависти попробую!
– Сам! Я – сам! Попробую!!!
– Не буду пробовать. Просто все сделаю. Сделаю и все.
Ворот футболки шевельнулся, пропуская наружу, в бледный свет зимнего солнца, узкую голову. Мягко коснулся шеи и подбородка раздвоенный язык, еще и еще, в такт мерным шагам.
– Дядь Коля давно проехал, я думал ты с ним. Ждал, – доложил Васька.
Витька на секунду прижал стриженую голову к своему боку, отпустил раньше, чем тот стал выворачиваться, насупясь.
– Захотел пешком, по степи. Не замерз, на камне-то?
– Я досточку подложил.
– Умно. Покажешь, где дом пять?
– Да.
Дорога вбегала в поселок, разваливалась на ухабы и рытвины, становясь деревенской улицей. Одной, с отходящими в стороны проулками. Слева смотрели калитками и воротами на улицу дома, что упирались огородами в желтый песок широкого пляжа. Справа такие же дома, бабками в белых косынках стен, присели на краешек холма, добродушного, как мамонт в рыжей травяной шерсти. На загорбке мамонта-холма чертили подол неба кресты маленького кладбища.
А впереди, сужаясь и уходя вдаль, улица вставала на дыбы, поднимаясь в круговерть серых скал на вершине мыса. Будто, когда они были мягкими, как халва, перемешал куски огромный жесткий палец. И осталось каменное месиво, кубами и огрызками, с острыми и сглаженными краями.
– Красиво тут. Вон скала какая…
– Там за ней бухта. В ней пансионат раньше был. А щас там тренажерный зал и ресторан. Тир еще. Сауна. Давай посидим тут.
Василий дернул Витьку за рукав и потащил в узкий проулок. В нем гудел ветер, стиснутый глухими белеными стенами. Рядом с калиткой, украшенной висячим ржавым замком, – облезлая скамеечка.
Садясь, Витька вытянул уставшие ноги, запахнул куртку, которую прохватывал острый ветерок. Вася, свесив голову, ковырял чешуины зеленой краски и отпускал. Ветер подхватывал их, поворачивая, укладывал на песок.
– Вась, ты меня тут заморозишь. Я горячий, шел ведь.
– Там, за скалой, то вот и есть улица Коммунистов дом пять, – сказал Васька ровным голосом. Отколупнул еще краски, – Яшка там, директор. К нему туда все гости едут. Зимой меньше, но все равно. Наташка теперь будет пить. Год не пила. Теперь – снова. Машутку мы с мамой смотрим, она классная, надоедает только, но пусть. Натаху он теперь снова будет продавать… А зал там для спортсменов…
– Погодь, погодь. Вась, я не успеваю. Как это – продавать? Кому?
– Зимой – гостям. А летом – туристам. Богатые которые. Два года назад было уже. Машка была маленькая совсем…
Он дернул по краю лавки рукой и зашипел сквозь зубы. Под ногтем наливалась кровью полукруглая лунка. Вытер руку об штаны. На выгоревшей ткани остались неровные темные полоски.
– Ты его, Витя, убей, хорошо?
Витька за плечи стал разворачивать мальчика к себе, но тот вывернулся и, тяжело дыша, отодвинулся, уставясь в мелькающее в просвете между стен море. Только затылок напряжен так, что волосы торчат ежовой щетиной, и уши пламенеют от солнца.
– Вась, что ты говоришь такое? Как это убей? Преступление это. И потом, что же теперь, всех через одного убивать?
– Его только.
Море дразнило, кололо глаза, дышало коротко и сильно холодным ветром. Витька накинул капюшон и прислонился к белой стене.
– Значит так, послушай, друг. За то, что сказал, спасибо, буду знать. И тебе обещаю, что смогу – все сделаю. Для тебя и для нее. Идет? Чего бурчишь?
– Идет, – отозвался Васька.
– Тогда дай пять.
– На, – Васька протянул испачканную кровью ладонь. Витька шлепнул, испачкав свою.
– Вот и породнились. Ну, пошли, что ли?
