Вступление в Церковь полностью

Еще более неопределенным было отношение к общественным и государственным занятиям. Здесь прежде всего стоит вопрос об отношении Церкви к военной службе. Каково бы ни было количество христиан в войсках, их было несомненно больше, чем на государственной службе. Было ли в доконстантиновскую эпоху какое–либо принципиальное решение этого вопроса? Ответить на этот вопрос утвердительно не представляется возможным, или во всяком случае не представляется возможным дать категорический ответ. Нужно иметь в виду, что в большинстве случаев речь шла не о принципиальном отношении к военной службе вообще, а об отношении к ней языческой империи. Такого рода отношение к военной службе и к целому ряду других вопросов христианских деятелей этой эпохи нисколько не уменьшает значимости их высказываний. Они исходили из того, что действительно было, так как они не представляли себе возможности иного положения. Большею частью они даже не ставили себе вопроса, мог ли бы измениться «образ мира сего». Одни верили в возможность мирного симбиоза Церкви и Империи, другие отрицали эту возможность, но те и другие мыслили Империю такой, какой она была в их время. Когда Тертуллиан спросил себя, мог ли бы кесарь стать христианином, он даже испугался этой мысли. Для Тертуллиана кесарь, ставший христианином, перестал бы быть кесарем. Когда в истории кесарь стал христианином, оставаясь кесарем, то церковное сознание растерялось, так как оно осталось без ответа на целый ряд вопросов. Христиане жили в языческой Империи, которая была или явно враждебна Церкви, или равнодушна к ней; они смогли в той или иной степени приспособиться к ней, но они оказались совершенно неготовыми для жизни в «христианской империи». Неожиданность перемены «образа мира» не дала им возможность пересмотреть свое отношение к Империи. Они большею частью приняли точку зрения Империи на то, что в ней существовало. Так именно произошло с отношением церковных деятелей к военной службе.

Повествуя о крещении центуриона Корнилия, Лука ничего не сказал, оставался ли Корнилий после крещения в армии, или он отказался, при первой возможности, от военной службы. Мы не знаем даже, был ли поставлен такого рода вопрос Корнилию? Ставили ли вообще первые христиане этот вопрос? Мы должны ждать почти конца II века, чтобы найти указание на это. Во время Тертуллиана один из христиан–легионеров отказался при роздаче donativum ( [110]) надеть лавровый венок, считая, что это украшение недопустимо для христианина. Тертуллиан стал решительно на его сторону, хотя другие легионеры отнеслись к его поступку очень сдержанно. Через несколько месяцев после написания De corona militis, в котором Тертуллиан рассматривал этот случай, он выступил с принципиальным осуждением военной службы в произведении De idolatria: «Non convenit sacramento divino et humano, signo Christi et signo diaboli, castris lucis et castris tenebrarum; non potest una anima duobus, deberi, deo et caesari.» [111] ( [112]) Верный не может служить под военным знаменем, так как он не может принять на себя sacramentum, то есть посвящение в военную службу. Он не может быть одновременно в лагере света и в лагере тьмы, так как душа не может служить и Богу, и кесарю. Ответ Тертуллиана далеко выходил за рамки частного случая: Бог и кесарь несовместимы. Попытка отнести всецело взгляды Тертуллиана на военную службу на счет монтанизма является явно тенденциозной, проистекающей из желания оправдать военную службу. Мы не знаем, как относились монтанисты к военной службе. Конечно, отношение Тертуллиана к военной службе продиктовано было присущим ему ригоризмом, но был ли этот ригоризм только его особенностью? Сам Тертуллиан свидетельствует, что некоторое количество христиан было в его время в римских легионах. Они, по–видимому, не подвергались никаким церковным прещениям. Возможно, что их даже не осуждали, но это еще не означает, что церковное мнение принимало военную службу как вполне совместимую с состоянием в Церкви. Христианин–легионер не мог бы отказаться от лаврового венка, если бы в церковной среде не существовало сознания, что военная служба подвергает опасности веру.

Точка зрения Тертуллиана совсем не была исключительной. Она разделялась в той или иной мере людьми совершенно непричастными к монтанизму. Ориген не высказывался так определенно, а тем более так резко, как Тертуллиан, относительно военной службы, но для него военная служба была недопустима для христиан. [113] Он считал, что христиане должны быть освобождены от нее. Солдаты на поле брани служат государству, а христиане служат ему молитвами и добродетелями, сохраняя руки чистыми от крови как языческие жрецы. Веря в возможность синтеза христианства и эллинизма, Ориген тем самым допускал возможность, по–видимому, мирного сожительства Церкви и Империи. Но он чувствовал, может быть больше, чем Тертуллиан, трагизм вопроса о войне для христиан. Как священники своему Богу, христиане не должны проливать вообще крови.