Несколько дней в начале звонкого октября на огромном фронте стояло затишье. Но склонились над картами генералы, теперь в Ставке думали только о двух славянских столицах — матери городов русских Киеве и столице самоотверженной Белоруссии Минске. Их нужно было освобождать
Сталин явно чувствует себя увереннее. Он пообещал западным союзникам помощь на Тихом океане — значит, он уверен в будущем на германском фронте. Молотов предлагает меры, явно направленные на приближение финала войны в Европе: заставить Турцию вступить в антигитлеровскую коалицию, потребовать у Швеции права воспользоваться ее военно-воздушными базами с целью более интенсивных бомбардировок Германии.
А в Германии впервые оторопело начинают воспринимать шаги Советской Армии как явственное приближение к границам рейха. Генерал-полковник Цайцлер пишет своей жене: «Ад опустился на Восточный фронт». Гитлер впервые открыто санкционирует общее отступление. Так называемая активная оборона превращается в постоянный отход. 26 октября фельдмаршал Клейст без санкции командования отдал приказ оставить Крым, но Гитлер вечером того же дня отменил это распоряжение. Геббельс пишет в своем дневнике, получив сообщение о гибели 20 тысяч советских солдат под Житомиром: «Когда же это кончится! Советы имеют резервы, о которых мы никогда и не мечтали, которые не могли себе представить даже в своих самых пессимистических оценках».
А в Освенцим прибыл новый врач — Йозеф Менгеле, 32 года. Он начал опыты над людьми, в ходе которых погибли тысячи заключенных. Всегда безупречно одетый в медицинскую белую форму, всегда в белых перчатках, Менгеле едва заметным движением стека отбирал «способных к работе» и безнадежных, которым была уготована газовая камера. Окружающие прозвали его «ангелом смерти». Тысячи и тысячи людей зависели от мановения руки этого садиста. Вспышки болезней он «лечил» своим путем; узнав о случаях тифа, он немедленно послал 1042 цыган в газовые камеры. Но что-то начало говорить и нацистским вождям, что время их безнаказанности уходит. Летом 1943 года Гиммлер принимает решение создать особую группу № 1005 для сокрытия следов массовых захоронений, для сожжения жертв массовых убийств. Специальные инспекторы находят, что гигантские крематории Освенцима слишком хорошо видны. Вокруг начинается посадка быстрорастущих деревьев.
Рузвельт пока не считал на данном этапе и в данной военной конъюнктуре политически выгодным смещение направления действий американских войск на Балканы. Это отвлекало силы с «берлинского» направления (в случае внезапного ослабления Германии), к тому же подготовка удара на гористых Балканах требовала значительного времени. Пожалуй, существеннее всего: в Москве интерес США и Англии именно к Балканам поймут однозначно. В отношениях «великой тройки» трещина появится раньше времени. Поэтому Рузвельт пока не соглашался на прямой поворот западных союзников с Апеннин на Балканы. «Операции на Балканах должны быть результатом появления новых возможностей, к которым мы должны быть готовы», т. е. ситуацию на Балканах нужно будет использовать по мере возникновения новых шансов, но нельзя их было делать главным фронтом для Запада. Это позиция уберегла антигитлеровскую коалицию от преждевременных потрясений.
Черчилль обсуждал с Рузвельтом принцип действия будущей международной организации. Как записал А.Гарриман, «Черчиллю была по душе идея скорее очень широкой и неопределенной ассоциации, чем жесткого формального договора». Это должна была быть ассоциация «достаточно гибкая, чтобы приспосабливаться к историческому развитию». Элеонора Рузвельт заметила, что такое понимание ослабило бы всю концепцию ООН в целом. Премьер-министр не согласился с ней. «Любая надежда ООН покоится на лидерстве, являющемся производным от интимности связей США и Британии, преодолевающих непонимание русских — а также китайцев». Общая схема послевоенного мира была для Черчилля достаточно проста: США и Британия составляют силовую основу мира, другие великие державы — СССР (в первую очередь) и Китай приспосабливаются к англосаксонскому руководству. У Черчилля были большие сомнения в отношении Китая — «ему еще предстоит стать нацией». Подлинной проблемой будет лишь Россия.
