И скоро и сама девица, и всё её имущество, включая землю, достанется ему.
У Игнатия Ивановича даже ладони вспотели, когда он представил свой триумф. Особенно над тем, кто мечтает эту землю у девицы купить или отобрать. Князь Дулов до сих пор не мог понять, зачем такому и так влиятельному человеку эта земля.
Вот только князь Дулов точно знал, что тот, кто хочет землю Стрешневых никогда и ничего не делает без причины.
***
Пока Фаина отплясывала кадрили, Алексей Порываев ехал в поезде вместе Аркадием Никифоровичем Кошко.
Мужчины пили чай, из стаканов в серебристых подстаканниках и разговаривали.
— Получается, Аркадий Никифорович, что ничего толком вы в ни в деревнях, ни в городе не обнаружили? — спрашивал Алексей детектива
— Ну отчего же, — прихлебнув чаю, и немного обжегшись, ответил Кошко, — всё что надо узнал, несмотря даже на то, что срок минул немалый со дня преступления.
Алексей даже подался чуть вперёд:
— Поделитесь?
Кошко улыбнулся в пышные усы:
— Откройте старику, у вас личный интерес, или деловой, Алексей Сергеевич?
Алексей Порываев замолчал, не желая обсуждать с нанятым сыщиком личную жизнь, но Аркадий Никифорович Кошко не зря считался лучшим сыскарём империи, он прекрасно заметил, и как Алексей Порываев смотрит на дворянку Стрешневу, и то, что и деньги заплатил немалые за расследование.
— Ну-с, не хотите, как хотите, а только вот, что я вам скажу, — и Кошко пристально взглянул на Порываева, — если девица Стрешнева вам дорога, забирайте её из этого имения и везите в Петербург или в Москву, венчайтесь, рожайте детишек, потому что там, жизни не дадут ни ей , ни вам, если решите вместе быть и жить на той земельке.
Алексею стало не по себе, и он даже с тоскою посмотрел в окно, но за окном была темнота, да и прыгать с поезда было чревато.
— Почему? — выдавил он из себя, глядя на невозмутимого Кошко
— Доказать пока не могу Алексей Сергеевич, но сдаётся мне, что золотишко там всё-таки есть, и немалое.
На встречу с князем я всё-таки пошла. Решила, что если он снова начнёт меня провоцировать, или что-то пойдёт не так, тогда изображу нервический припадок, а с Николаем Николаевичем договорились, что он подаст мне знак. В любом случае это будет выглядеть гораздо более уместно, чем если сейчас, в скором порядке, бежать предупреждать князя Дулова о том, что я не приду.
Договорившись обо всём с законником, решила заехать в свой магазин. Порадовалась, что всё было готово к открытию. Любопытно, что Иван Киреев уже был там, увидев меня, немного смутился и произнёс:
— Фаина Андреевна, я вот пораньше уже приехал и подумал, что к вам-то ещё рано. Вот заехал в лавку посмотреть, как здесь всё организуется.
Я улыбнулась:
— Я даже рада, что ты сначала дело сделал, а уж потом ко мне на доклад.
Мы с Иваном вместе ещё раз обсудили, как должно пройти открытие «Золотого мёда», после чего я кратко рассказала Ивану, что вчера произошло и сказала:
— День у нас сегодня непростой. Сейчас мы вместе поедем в дом градоначальника, там вскоре будет встреча с князем Игнатием Ивановичем Дуловым. Встреча может закончиться непредсказуемо. Наша задача на этой встрече, выслушав претензии князя, и подтвердить свою позицию.
Иван отнёсся серьёзно к планирующейся встрече, спросил:
— Фаина Андреевна, может что-то надо определённое сказать или посчитать?
— Нет, Иван, — одобрительно улыбнулась я, —вы, ты и Вера, может, даже ни одного слова не произнесёте, но имея вас с законником Головко за спиной, мне будет спокойнее.
Когда мы прибыли в дом Нурова, мне передали несколько записок. Одна из них была от Петра Васильевича Орлова, он всё ещё не оставлял надежды, что я в этот вечер снова останусь в Екатеринбурге и окажу ему честь, согласившись пойти с ним в Оперу на известного столичного тенора. Ещё одна записка была от сослуживца Петра Васильевича, ротмистра Диваева, который, видимо, в пику своему другу, приглашал меня в ту же самую Оперу на того же самого тенора. Мне не нравилось это офицерское противостояние, уж слишком напоминало соревнование, хотя со стороны Петра я таких нахальных выпадов, как от ротмистра не заметила. Но, возможно, что я была не объективна.
Далее была записка, которая в целом была адресована не мне, а Вере. Я читать её не стала, сразу передала ей. Написал её некий Владимир Иванович Милонов. Взглянув на Веру, на щеках которой вспыхнул румянец, я спросила:
— А не тот ли это приятный молодой человек, с которым ты отплясывала котильон?
— Фаина Андреевна, не смущайте меня, — попросила Вера, ещё больше порозовев, из чего я сделала вывод, что розовеет она не от смущения, а от того, что рада, что ей написал понравившийся мужчина.
— Вера, ну кто же тебя смущает? Наоборот! Расскажи, если не секрет, — я была рада, что нашёлся человек, способный заставить порозоветь от удовольствия строгую и, увлечённую исключительно работой, Веру Богдановскую.