— Какой смысл тебе мотаться на юго-запад, все равно мы поедем в центр. Давай лучше я подъеду, и встретимся у старого главного входа в ЦУМ, около Малого театра.
Они встретились в назначенном месте и решили зайти в универмаг, который по случаю конца месяца — 31 марта — работал.
Генриху было интересно взглянуть, как изменился один из самых популярных когда-то магазинов.
Когда добрались до отдела сувениров, он решил заодно сразу накупить всем немецким друзьям и знакомым сувениров, чтобы больше к этому не возвращаться и не терять лишнего времени.
Он набрал такое количество хохломских изделий, что Танька растерялась:
— Как же ты будешь таскаться с этими цацками по Москве?
— Извини, Татоша, мы сейчас заскочим в отель — это буквально одна минута ходу, — я оставлю все на первом этаже, в ресепшен, и мы сразу поедем, куда мой Сусанин меня завезет.
— Хорошо, — согласилась Танька.
Они вышли на Петровку, перешли улицу, и тут внезапно, как порой бывает в Москве в конце марта, налетел ураганный ветер и обрушил заряд крупного мокрого снега. Генрих обнял Таньку за плечи, прикрывая от порыва ветра, оглянулся — не вернуться ли в магазин? — до гостиницы было немного ближе. Он попытался что-то сказать Тане, но ветер относил его голос в сторону, и она помахала рукой, показывая, что ничего не слышит. Капризный, обманчивый ветер будто играл с ними: дул то в спину, подгоняя их, то в лицо, слепя глаза снегом, вырывая из рук два огромных свертка…
Наконец добежали до портика здания и прошли, скользя по полированному граниту, до входа. Вращающаяся дверь втянула их в вестибюль, где они, мокрые, запыхавшиеся, немного растерянные от неожиданного урагана, очутились в тепле и уюте.
Из кафе вкусно пахло кофе, его аромат соблазнительно смешивался с дурманящим запахом трубочного табака.
— Давай попьем кофе, согреемся, — предложил Генрих, но, взглянув на Танькины мокрые сапожки и пальто, засомневался, что этого достаточно, чтобы привести все в порядок.
Танька указала на промокшую бумагу, в которую были завернуты сувениры, и вопросительно взглянула на Генриха:
— А с этим что делать?
— Этим мы сейчас займемся, — ответил Генрих, подошел к дежурной в ресепшен, взял ключи от своего номера и повел Таню к лифту. — Поднимемся ко мне, там все просушим, а кофе можно заказать и в номер. Переждем пургу и поедем дальше.
Думал ли он в тот момент, что останется наедине с Таней? Скорее всего, он руководствовался обстоятельствами, в которых они оказались помимо его воли.
Таня чувствовала такой дискомфорт от мокрой головы, пальто и сапог, что тоже не задумывалась ни о чем, кроме необходимости как можно скорее обсохнуть и согреться.
В номере он снял с нее пальто, помог стащить сапожки, пристроил все поближе к теплым батареям отопления, дал ей свои домашние тапочки, а сам, сбросив мокрую обувь, надел другую пару туфель. Все делал быстро, энергично, скинул на ходу свою утепленную куртку, потом извлек из небольшого чемодана на колесиках фен, протянул Таньке.
— Здесь ванная, высуши волосы, можешь умыться. Пользуйся всем, что тебе понадобится. — Видя, что она колеблется в нерешительности, чуть подтолкнул ее и наставительно, как взрослый ребенку, сказал: — Давай быстренько, не простудись!
Пока Таня находилась в ванной, Генрих позвонил, попросил принести в номер кофе с круассанами, потом полностью переоделся, положил на стол коробку конфет.
Танька вышла через несколько минут со свежеуложенными волосами, увидела конфеты, улыбнулась:
— Коварный соблазнитель, — но конфету взяла.
Генрих сидел в кресле в свежей рубашке с распахнутым воротом, в светлых мягких брюках.
— Ты небось забыл про наши затяжные и коварные вёсны — приехал в легких одежках. — Она показала на его брюки.
— Нет, не забыл. Я приехал во всеоружии, а это просто домашние, не люблю в уличных брюках сидеть дома, особенно если они мокрые. Вот утихнет снегопад, переоденусь. Сейчас принесут кофе, я уже заказал.
Действительно, вскоре принесли кофе и круассаны…
Генрих вытащил из бара бутылку шоколадного ликера, поставил на стол два бокала, плеснул на донышко немного густого, пахучего напитка.
— По капельке ликера, думаю, будет в самый раз.
Танька взяла свой бокал, пригубила:
— М-мм… вкусно! Так можно потягивать, потягивать и потихонечку спиться.
Потом они пили кофе и молчали: вся необходимая процедура по просушиванию, отогреванию и переодеванию была исчерпана, и теперь оба ощутили неловкость, оттого что остались вдвоем, наедине, что оба понимают существующую между ними недосказанность.
Таня первая нарушила молчание:
— Скажи, Гених, ты чувствуешь себя в Германии дома? Ты признал ее своей родиной?
