И вдруг, словно черт нашептал, пришла простая до примитивности мысль: пропади все пропадом! провались в тартарары! будь что будет! час — да мой!
Таня бросилась к Генриху, обняла, прижалась. Он, не в силах более сдерживаться, легко поднял ее на руки и отнес на кровать…
Все, что было с ней раньше, что испытала она с другим мужчиной, — была прежняя жизнь. Тогда она думала только о себе, о своем влечении и сладостном чувстве удовлетворения.
Сейчас все было по-другому: она возносилась на вершину блаженства и с радостью и нежностью ощущала и его восторг от близости с ней. Ей хотелось сделать для него все-все, чтобы он испытал те же чувства, что и она.
Прошел день, наступал вечер…
Таня и Генрих все еще оставались в постели, отгородившись от будней и реальности неиссякаемой нежностью.
Буря промчалась, снег прекратился и снова пошел, пушистый, ленивый, он падал так медленно, что успевал растаять у самой земли…
— Значит, ты согласна, мое чудо, моя радость? — спросил Генрих, целуя Таню.
— Прошу тебя, не будем сейчас об этом.
— Но я должен, я просто обязан поговорить с Митей и Сашенькой.
Танька вскочила, села на кровати.
— Если ты хоть словом обмолвишься — я не знаю, что сделаю!
— Родная моя, любимая, ты пойми, что через две, максимум через три недели я должен уехать. Наша встреча, наша любовь не может остаться просто эпизодом!
Танька твердила только одно:
— Не сейчас, не сейчас…
— Как же я посмотрю в глаза твоим родителям? Ты об этом подумала? Что я им скажу?
— Ты им ничего не скажешь. Я скажу сама, когда придет время.
— То есть когда я уеду? Так надо тебя понимать? — волновался Генрих, совсем запутавшись в куче домыслов, которые приходили в голову.
— Ну не терзай меня, не мучай, Геничка, — умоляла его Татьяна.
— А меня терзать можно?
— Я совсем не хочу этого, милый мой, но так получается.
— Ты странно себя ведешь, согласна?
— Согласна. Я странная… А не пора ли мне домой?
— Ты придешь еще ко мне? Как мы встретимся? Где? Скажи, что я должен делать!
— Мой любимый, мой желанный, самый дорогой на свете, Гених! — Танька говорила эти слова, как заклинание. — Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь, запомни: я тебя любила, люблю и буду любить всегда.
Генрих подвез Таню до дому, но не стал заходить — было около двенадцати часов.
Митя и Сашенька лежали в постели и читали, вернее, каждый из них делал вид для другого, будто читает. Оба прислушивались к любому шороху.
Первая вскочила мать, за ней и отец. Вышли в прихожую.
Сашенька готова была накинуться на дочь с укором, но Митя взял ее за руку, чуть прижал, и она промолчала.
— Что, Татоша, нагулялись? — спросил он дочь.
— Ага, — ответила Танька, снимая пальто.
— Есть будешь?
— He-а… пойду спать… — И ушла к себе.
Родители вернулись в спальню, легли, погасили свет.
— Мить, ты что-нибудь понял? — после долгого молчания спросила Сашенька.
— Конечно.
— Что?
— Уж коли-ежели таперича смотревши, то оно-то, конечно, так точно, но ежели расчесть всех этих вещов, то получится не более, не менее как вообще.
— Да ну тебя с твоей абракадаброй! — рассердилась Сашенька. — Я тут места себе не нахожу, а ты…
— А что ты хочешь от меня услышать? Может, то, чего не хотела бы слышать?
Она промолчала.
И тогда Митя, ласково обняв жену, сказал:
— Сашенька, у нас взрослая беременная дочь. Дадим ей возможность самой решить свою судьбу. Главное, что она знает: мы всегда готовы прийти ей на помощь.
Недаром говорят, понедельник — тяжелый день…
С утра, когда Сашенька торопилась на работу, как обычно не успев позавтракать, а Митя собирался в больницу, Танька заявила, что не пойдет в академию.
— Ты заболела? — взволновалась мать.
— Нет, просто не пойду, — ответила Танька.
— Ты уже в субботу пропустила занятия, теперь снова… — Сашенька не договорила.
— Я совсем не пойду в академию — ни сегодня, ни завтра, ни вообще — все! — перебила ее Танька.
На недоуменные вопросы родителей обещала вечером все объяснить, а сейчас они опаздывают, а она безумно хочет спать.
На этом разговор закончился, поскольку на самом деле оба опаздывали.
Таня не смогла заснуть. Попробовала почитать, но слова и фразы не воспринимались, получалась какая-то бессмыслица. Она попыталась читать вслух, но оказалось, что это крайне неудобно да и непривычно. Тогда она встала, заставила себя позавтракать.
Во всем теле ощущалась такая расслабленность, такая свобода, словно никаких проблем не существовало. Лишь одна мысль владела ею: она любит, она любима!
Еще раз вспомнила собственное заключение, к которому когда-то пришла: в отношениях между мужчиной и женщиной не существует никаких законов. Подумала, что если она и не права и такие законы есть, то пусть они будут лучше попраны, чем она станет подчиняться им.
