«Остров сокровищ»… Конечно, это не буквальные копии, всего лишь раскрашенные в другие цвета. И Хаггард со Стивенсоном вовсе не были добросовестными копиистами. Да и не факт, что им была знакома древнеегипетская повесть. Мы и не рассматриваем как именно «Роман о Синухе» оказал влияние на литературу XIX или тем более XX века. Но слова, сказанные некогда А.И. Куприным, что весь Холмс, как скрипка в футляр, укладывается в три коротеньких новеллы Эдгара По о Дюпене, можно было бы повторить насчет всех приключенческих романов (вплоть до сегодняшнего дня) и коротенького древнеегипетского «романа о Синухе».
Вот тут-то мы и сталкиваемся с интереснейшим фактом. Факт этот – форма древнего произведения. А она весьма и весьма оригинальна.
Вот что писал о ней выдающийся египтолог Борис Александрович Тураев (1868–1920):
Вот так-так! Выходит, что «Роман о Синухе», увлекательнейшая приключенческая история, формально представляет собой развернутую
Вот вам и ответ на вопрос, откуда берется иррациональная тоска, необъяснимая грусть, которой окрашены вполне оптимистичные авантюрные, приключенческие романы всех последующих эпох. Какими же еще должны быть произведения, ведущие свое происхождение от некролога?
И неважно – знал ли автор, какая матрица лежит в основе его произведения. Но герой приключенческого романа, сознательно или нет, стремится, в конце концов, туда, куда стремился его очень дальний, но все-таки прямой предок – египтянин Синухе.
К собственной гробнице. Таков финал.
Может быть, Борхес был неправ, выделяя в мировой литературе четыре сюжета?
Может быть, их еще меньше?
Может быть, только один – вот этот?
«Венецианский купец» остается для меня самой загадочной из пьес Уильяма Шекспира. А если не загадочной, то невероятно противоречивой. И в общественном восприятии, и во внутренней логике (вернее, алогичности) самого произведения.
Но – обо всем по порядку.
О существовании «Венецианского купца» я узнал гораздо раньше, чем в руки мне попал сам текст пьесы.
Мне было лет двенадцать, и я впервые прочитал знаменитый роман Вальтера Скотта «Айвенго». В те времена я, подобно многим ровесникам, обожал истории о рыцарях, лепил из пластилина конные фигурки, вырезал для них доспехи из крышечек от кефирных и молочных бутылок. Крышечки эти делались из цветной фольги, серебристые – для молока, зеленые – для кефира, синие – для простокваши. Были еще совершенно роскошные, полосатые – для обезжиренных продуктов. Преимущество такой фольги перед фольгой, в которую заворачивались плитки шоколада, было в плотности. Мы с друзьями устраивали целые войны с этим пластилиновым рыцарством.
Так вот, читая «Айвенго», я наткнулся на эпиграф к главе, в которой впервые появляется Исаак из Йорка – еврейский купец и ростовщик:
Сноска указывала, что это – цитата из комедии Шекспира «Венецианский купец».«