Пьеса «Три лондонские дамы», упомянутая А. Смирновым, конечно, весьма уступает «Венецианскому купцу». По своей форме и структуре «Три лондонские дамы» («Three Ladies of London») весьма близки к средневековой аллегорической пьесе-моралите, в которой персонажи представляют собой абстрактные качества, а не конкретных людей. Упомянутые в названии три дамы – это Нажива, Любовь и Совесть. Нажива подчиняет себе Любовь и Совесть с помощью Обмана, Притворства, Продажности и Взяточничества. Леди Нажива заставляет Любовь выйти замуж за Притворство, леди Совесть тщетно протестует, когда Взяточничество убивает Гостеприимство («Прощайте, леди Совесть, ни в Лондоне, ни в Англии нет больше Гостеприимства»). Когда Совесть вынуждена торговать вениками, чтобы выжить, Нажива делает ее смотрительницей дома свиданий, и так далее. Что до «поражающего своим благородством еврея», то это – левантийский еврей-ростовщик Геронтиус – персонаж более чем второстепенный. Но – да, он честен (в рамках профессии ростовщика), добр и, в общем, великодушен. В частности, прощает долг. Функция прото-Шейлока здесь возложена на некоего итальянца Меркаторуса, ради наживы готового на все – даже на отказ от христианства и переход в ислам (чем особенно поражает праведного еврея Геронтиуса).
Что здесь еще любопытнее – еврей-ростовщик Геронтиус, полная противоположность персонажу «Трех лондонских дам», был героем средневековой английской баллады. Видимо, неизвестный автор «Трех лондонских дам» вдохновлялся, среди прочего, и этой балладой. Что до столь резкого изменения характера Геронтиуса, то оно, как мне кажется, связано не столько с изменением отношения общества к евреям, сколько с изменением отношения общества к ростовщикам.
В Средние века ростовщиков считали не просто жестокими и циничными дельцами. Все было гораздо сложнее и глубже.
Французский историк Жак ле Гофф в книге «Средневековье и деньги» пишет, говоря об отношении церкви и общества XIII века к ростовщичеству:
Разумеется, обвинение в столь страшном преступлении – похищении Времени, которое принадлежит Богу, – превращало преступника в олицетворение поистине космического зла. И, значит, никто иной, кроме еврея, не мог быть таким воплощением. Ведь это евреи убили Бога – что им кража Его имущества! Примерно так рассуждали люди XIII века, когда появилась баллада с евреем Геронтиусом среди действующих лиц. В том же веке, к слову сказать, евреи были изгнаны из Англии – в 1290 году король Эдуард I подписал «Эдикт об изгнании», по которому вся немногочисленная еврейская община (около 2000 человек) обязана была, под страхом смертной казни, покинуть Англию. Несколько столетий островное королевство было территорией «юденрайн» («очищенной от евреев»). Почти.
Но в XVI–XVII веках, когда писался «Венецианский купец», ростовщик, в глазах окружающих, стал «человечнее». Даже при отталкивающих чертах характера и постыдном занятии. Вот так и превратился Геронтиус из сатанинского отродья, ненавидящего христиан (читай: людей), в человека, хотя и дающего деньги под проценты (нехороший человек, конечно, однако жить-то надо), но вполне способного и на великодушие (хороший человек, взял, да и простил долг).
Но я отвлекся. С чего вдруг я вспомнил о Шейлоке, спустя много лет? Может, и не вспомнил бы, если бы не пришла мне в голову идея романа об «образцовом» гетто времен Второй мировой войны. А первым толчком стала, опять-таки, случайно попавшая на глаза информация о том, что пьеса Шекспира «Венецианский купец» была рекомендована к постановкам в театрах Третьего рейха. И не кем-нибудь, а имперским министром пропаганды доктором Йозефом Геббельсом. Правда, как было сказано в прочитанной статье, «с некоторыми изменениями в тексте».
Нет, не случайно, конечно же, прочел я статью (не помню ее название, но поверьте мне на слово – я ее читал). И «Дамы» попались мне не случайно. Случайностей, я полагаю, вообще не бывает. Во всяком случае, так часто и в связи с одним и тем же предметом – пьесой о еврейском ростовщике. Да, я знаю, формально не о ростовщике, и венецианский купец – это не Шейлок вовсе, а как раз жертва его – Антонио. Это неважно.
Я был уверен, что под «некоторыми изменениями» в шекспировском тексте, сделанными по указанию д-ра Геббельса, подразумевается, конечно же, тот самый монолог, который А. Смирнов назвал «лучшей защитой равноправия евреев».