— Вы смелый человек, Константин Павлович... А я вот не могу решиться. Чувствую — надо, а мужества не хватает. Но беседа с вами, кажется, не останется напрасной. Я не забуду, как вы... — он выразительно кивнул в угол, где лежала бритва, и хихикнул: — Но я не сержусь... Я постараюсь там объяснить, и, может быть, всё для вас обойдётся благополучно. Мне ведь что? Приказали, я и пошёл...
В коридоре послышались шаги.
— Кажется, мамаша идёт, — проговорил спокойно Андреев и взял со стола шляпу. — Мы с вами, Константин Павлович, надеюсь останемся друзьями и не будем дурно вспоминать нашу случайную размолвку, — продолжил он, подавая руку Рогулину.
Антонина Ивановна видела, как прошёл в комнату незнакомый мужчина и следом за ним её сын. Никакого значения этому она, конечно, не придала. Мало ли кто мог прийти!.. Она спокойно продолжала печь блины и вдруг услышала, будто сын повысил голос. Мать насторожилась: «Кажется, спорят...» Но из-за двери опять доносились лишь звуки радио, и Антонина Ивановна успокоилась. Однако спустя некоторое время она уловила резкий выкрик.
«Что-то там неладно», — решила она, допекла блины, что были на сковородках, и поспешила в комнату.
Вошла она как раз в тот момент, когда сын и мужчина, прощаясь, жали друг другу руки. Лицо сына было возбуждено, однако расставались они мирно и даже любезно.
— До свидания, Константин Павлович, — негромко сказал гость.
Затем он повернулся к Антонине Ивановне и, приподняв перед собой шляпу так, что она закрыла всю нижнюю часть его лица, низко поклонился и бочком выскользнул в коридор. Там мелькнула его спина с широкой складкой, заглаженной на пиджаке, и исчезла. Это произошло так быстро, что Антонина Ивановна не успела даже разглядеть посетителя. Запомнились только его светлые волосы, пёстрый галстук да подслеповато прищуренные глаза.
За мужчиной в коридор последовал сын.
Антонина Ивановна слышала, как гость ещё раз учтиво произнёс: «До свидания». Сын что-то буркнул в ответ, но так, что она, не разобрав слов, поняла — он чем-то недоволен. Затем хлопнула входная дверь, и сын возвратился в комнату.
— Кто это приходил? — поправляя занавеску, безразличным тоном спросила Антонина Ивановна, хотя ей не терпелось узнать, что взволновало сына. Как каждой матери, ей казалось, если она узнает, какие неприятности грозят сыну, то непременно найдёт способ помочь ему.
— Так, знакомый один, — нехотя ответил он, поднял бритву и начал править её на ремне.
— Но вы... спорили.
— Тебе показалось.
Сын явно не хотел отвечать на расспросы.
Она поняла это и, скрыв обиду, поспешила на кухню. Не успела она дойти до неё, как услышала, что в комнате что-то грузно повалилось на пол.
«Наверное, фикус с подоконника уронил. Вечно кладёт там свой ремень», — гневно подумала Антонина Ивановна и громко спросила: — Костя, что там у тебя?
Сын не ответил.
Оскорблённая его невниманием, она ещё некоторое время провозилась у плиты, затем открыла дверь в комнату и в ужасе остановилась.
На полу скорчившись лежал сын.
Антонина Ивановна бросилась к нему, приподняла его голову и вскрикнула.
Сын был мёртв.
— Что же вас привело к нам сегодня? — спросил майор Кочетов, внимательно вглядываясь в бледное, покрытое розоватыми пятнами, взволнованное лицо девушки, сидевшей перед ним по другую сторону стола.
— Я уже сказала вам, — посетительница дышала глубоко, говорила отрывисто, как человек, уставший от непосильной ноши. — Меня обманули... Когда моего отца посадили, я не знала, что мне делать, как быть. Кроме него, близких родственников у меня не было. Отчаяние охватило меня. Мне казалось, что все относятся ко мне с презрением и только делают вид, что не чуждаются. В каждом неосторожно сказанном слове я улавливала оскорбляющий меня смысл. Это привело к тому, что я замкнулась, стала сторониться даже своих лучших друзей. Вот тогда и пришли двое незнакомых мужчин, объявивших себя фронтовыми товарищами моего несчастного отца.
Девушка открыла сумочку, нащупала в ней носовой платок, но так и не вынув его, снова защёлкнула замок.
— Они заверили меня, что мой отец ни в чём не виновен, и обещали помочь ему, используя для этого своё высокое служебное положение. Но чтобы им начать действовать, я должна была обратиться к одному из них с письменным заявлением. Я тут же, под их диктовку, написала заявление, в котором просила помочь невинно осуждённому отцу. В заключение я клялась верно служить Родине и её святому делу. Мне не понравился выспренний и в то же время расплывчатый тон такого заверения. Но мне сказали, что так нужно, и я не стала спорить. На прощание они оставили мне деньги. Я хотела от них отказаться, так как незадолго перед этим поступила лаборанткой в тот же институт, в котором училась. Но они настояли на своём, утверждая, что деньги обязательно потребуются на помощь отцу. Я написала расписку, и они ушли.
— И вам было невдомёк, с какой целью приходили эти мужчины? — спросил майор.