Она видит, как ноги господина Ланглуа перешагивают порожек и ступают на мокрый пол, сначала одна, потом вторая. Он говорит: «Это твоя вина, это ТВОЯ ВИНА». Он замахивается. Она хрипит: «НЕТ!» – но бесполезно, он бьет ее, бьет ногой, со всей силы, прямо в живот. От удара она складывается пополам, она думает о крошке, она повторяет:
Он снова бьет носком ботинка сначала по бедру, потом выше, по почкам. Сандрина думает, что и вздохнуть не может, но нет, она кричит. Боль ужасающая.
– Видишь? Видишь, что я из-за тебя делаю? Видишь, что ты натворила? Ты что? Увидела эту суку и подумала, что можешь поступить, как она? Что можешь уйти? Да кто ты такая, жирная блядь, корова, за кого ты себя принимаешь?
Он пинает ее, а она, оставаясь зажатой, кричит:
– Стой! Стой! Я, я виновата! Прости! Прости!
Он наклоняется и хватает Сандрину под мышки; косточки бюстгальтера сдирают кожу под грудью. Он ставит ее на ноги и прижимает к перилам балкона:
– Видишь, видишь, что ты наделала!
Она стонет:
– Прости! Прости! Остановись, не надо, я вернусь, если хочешь, я больше никогда не уйду, прости!
Но он не слышит, он говорит только о том, как она унизила его, о ее наглости и ничтожестве, что она пустое место, кусок дерьма. Неужели она думает, что найдет кого-то другого, она – тупица, жаба? Или уже нашла? Кто тебя трахает, блядь такую?
Он говорит:
– Все, я сыт по горло, больше никакие шлюхи мне не нужны. Но тебя, тумба, тебя я не отпущу.
Он сдавливает шею Сандрины, и ее крики переходят в хрип. Спина и ноги вдавливаются во влажный бетон, металлическая подставка для цветочных ящиков больно впивается под лопатки. Она хочет выдавить из себя еще одно «нет», но из горла выходит только сипение. Ей жарко, кровь приливает к голове, ищет выхода, она задыхается, она стискивает запястья господина Ланглуа, пытается их расцарапать, она уже не слышит ничего, кроме отчаянного биения пульса в висках. Царапать не получается, и на последних остатках воздуха она хочет вымолвить «нет», но не издает ни звука, в глазах вспыхивает красный свет, и в этом гаснущем свете она замечает в гостиной какое-то движение. Против воли ее глаза останавливаются на маленьком силуэте в пижаме, и она снова пытается крикнуть «Нет!» – но теперь не ради себя.
От мужчины ее взгляд не ускользает, его пальцы чуть разжимаются, и Сандрина с каким-то животным хриплым звуком отчаянно хватает ртом воздух. Любопытство берет верх, он оборачивается и видит мальчика.
Сандрина кашляет, отдувается.
Господин Ланглуа заходит в гостиную и приближается к ребенку.
Тень господина Ланглуа накрывает застывшего от страха малыша.
Сандрина ползет.
Она уже ничего не чувствует.
Сандрина одолевает порог и ползет на четвереньках, сил встать на ноги у нее нет, но она все ближе, ближе – низведенное до ничтожества животное, она приближается к ребенку.
Сандрина протягивает руку, пытается хоть за что-нибудь схватиться. Матиас молчит, он онемел от страха, а господин Ланглуа говорит и говорит, изрыгает ругательства, проклинает самок, которые посмели унизить его, бросить ему вызов. Он говорит, что от него не уходят, что его не бросают, а кто вздумает уйти – того убьет, и Сандрина умоляет его, умоляет соседей за стеной, но ни одна дверь так и не открылась, нет; она умоляет, хотя знает – они погибнут, он пришел покарать, он пришел убивать.
Его рука хватает тонкую шейку ребенка, глаза Матиаса делаются огромными, в их черной глубине нет ничего, кроме страха. Темная струйка пропитывает штанишки пижамы, едкий запах аммиака достигает ноздрей Сандрины, и она, вторая жена – даже не жена, а так, неизвестно кто, жалкая жертва, несостоявшаяся мать – на последнем издыхании, обессиленная, намерена драться, хочет защитить, хочет удержать мужчину, который сейчас убьет малыша, но руки у нее вялые, а слезы льются и льются, но какой от них толк?
Никто не придет…
Кто-то идет…
Кто-то идет.
