Сандрина нажимает на кнопку снова и снова, но ничего не происходит. Она думала, что будет какой-то звук или что-то вроде этого, но ничего не видит и не слышит, работает устройство или нет, непонятно, кнопка остается серой, не загорается.
Почва уходит из-под ног, и когда ее рука наконец касается одеяла, ей кажется, что прошло сто лет. Он уже в гостиной. Еще несколько метров. Время кажется бесконечным. Шаги приближаются. Но она успевает. Падает на кровать и прячет бесполезное устройство под одеяло.
Он идет.
Господин Ланглуа заходит. Она лежит на постели, прижав руку к дешевой, очищенной от золы цепочке на шее.
Она видит его.
Он входит и смотрит на нее, спрашивает:
– Где он?
Она с трудом садится, затылок раскалывается от боли.
– Кто?
– Малец.
– Сегодня он ночует у своего приятеля, у соседей, они давно договорились. Мы отвели его к Измаилу после ресторана.
Сандрина надеется, всеми силами души надеется, что он подкарауливал их на улице, но после них не зашел в дом, не считал, сколько раз останавливался лифт, не слышал их шагов. Она смотрит на него тупыми коровьими глазами и строит из себя дуру. Ее много лет принимали чуть ли не за умственно отсталую, считали, что она не от мира сего, так что эта мина у нее хорошо получается. Щеки обвисают, глаза пустеют и стекленеют. Она словно накидывает на себя маскарадный костюм: тупая корова Сандрина податлива, покорна, покорена. Эта Сандрина не смеет лгать. И, похоже, ей верят.
Она не шевелится. Пальцы сжимают цепочку.
Он приближается.
Она отшатывается. Он почти спокоен. Почти – дыхание чуть-чуть учащенное, лоб слегка влажный. Он не кричит на нее, но она объята ужасом.
Он протягивает руку и хватает ее за волосы. Сандрина съеживается, чувствует, что приближается буря. Она прекрасно знает, что означает этот жест, догадывается, что за ним последует.
Она так сильно прижимает голову к груди, что кажется, шея исчезает и осталась только сгорбленная спина. Его пальцы обжигают. «Нет», – шепчет Сандрина, хоть это и одно из запретных слов. Несколько недель назад, в другом доме, он гладил ее по волосам. Нежно, как она думала.
Он смотрит на нее и сжимает кулак.
«Нет», – снова шепчет Сандрина.
«Нет», – умоляет она.
Кожа на голове уже пылает. Он тянет, тянет, тянет, и голова Сандрины невольно подчиняется этой злой силе, локти скользят по одеялу, она рефлекторно сдвигается, меняет позу, ищет положение, которое облегчит боль.
Он стаскивает ее с кровати, не быстро, но с решимостью, и, когда она падает на пол, не отпускает. Сандрина бьется, пытаясь подняться на ноги, и уже не шепчет, а кричит. А он, продвигаясь в гостиную и волоча ее за собой, начинает говорить.
Он не рычит, нет, он говорит:
– Видишь, что ты наделала. Все это из-за тебя, тупая корова, блядь.
Сандрина кричит, кричит как можно громче: «НЕТ! НЕТ!» Дверь в квартиру нараспашку, Анн-Мари распростерта на полу, может, она уже мертва. Бедная, бедная Анн-Мари, она никогда ничего плохого не делала, и Сандрина еще яснее понимает, что сейчас будет. Она кричит, рыдает, зовет на помощь. Ее крики разносятся по коридору, слышны на лестничной клетке – кто-нибудь придет, придет на помощь. Она зовет, зовет снова и снова: кто-нибудь придет, кто-нибудь придет…
Господин Ланглуа останавливается посреди гостиной, в которой Патрис развел столько цветов, в которой ей, Сандрине, отвели место, в которой верный Пикассо дежурил у ее раскладушки и Сандрина говорила ему: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»
Он одной рукой открывает дверь на балкон и выталкивает Сандрину наружу. Сандрина падает на плитку, шершавую и влажную от дождя. Ее голова горит, ладони горят, колени горят… На улице холодно, и дыхание вырывается изо рта отчаянными облачками. Она переводит дух и снова начинает умолять, она умоляет: «Нет! Нет, прошу, не надо!»
