К понедельнику надо выучить стихотворение. Сандрина спрашивает, готов ли он, и Матиас, раскладывая игрушки, быстро тараторит «Альбатроса»[6], прерываясь только затем, чтобы перевести дух, – ему главное поскорей отделаться. Она не настаивает, хотя эта исполинская птица должна была бы понравиться мальчику; она предлагает ему поиграть, и Матиас, поколебавшись, как будто это его секрет, указывает на большую конструкцию лего: дом с ровными, крепкими стенами. Там одна комната с одной кроватью, а на кухне стол и один стул.
– Это дом для одного человека? – спрашивает Сандрина и содрогается, вспомнив о своей прежней квартирке и единственной чашке, которая по вечерам дожидалась ее в раковине. – Немного печально, как по-твоему?
Матиас молчит, он собирает забор вокруг дома, и это требует внимания.
– Знаешь, мне было немного грустно, когда я жила совсем одна. – Слова вырываются у Сандрины прежде, чем она успевает прикусить губу; она знает, что взрослые не должны взваливать на детей бремя своих тревог, она читала об этом в книге, которую купила еще до того, как переехала к Матиасу и его отцу.
Проходит несколько минут, слышится только шорох пластиковых деталей и короткий щелчок, когда ребенок соединяет их друг с другом. Потом он спрашивает:
– Тебе все еще грустно?
– Нет, Матиас, мне очень нравится жить с вами. С тобой.
Снова тишина, ее нарушают только приглушенные, неясные голоса, которые доносятся до них снизу, из гостиной.
Сандрина оглядывается. Они убрали эту комнату утром, но в ней до сих пор полный порядок. Матиас хороший ученик; его отец не любит, когда игрушки валяются, и потому здесь много коробок для пластмассовых динозавров и цветных карандашей.
– Я схожу пописаю, Матиас, сейчас вернусь.
Она поднимается, опираясь на кровать, и сразу же садится на чистое покрывало с самолетиками.
– Тебе плохо? – спрашивает ребенок.
– Нет, – говорит Сандрина, – просто слишком быстро встала, в глазах потемнело.
Она снова встает, на этот раз все нормально, и бредет в туалет. Окошко под потолком, выходящее на аллею к дому и улицу, открыто. Аромат уходящего лета проникает в ванную и колышет маленькую белую занавеску. Она спускает джинсы и садится на унитаз. Снаружи доносится шум: входная дверь отворяется, на аллее раздаются шаги. Полицейские уходят. Дверь закрывается, резко, с грохотом. Она надеется, что все прошло хорошо.
Голос женщины-полицейского доносится с аллеи:
– А он не промах. Черт, как это он так быстро нашел себе девушку, вот загадка. И она к тому же очень мила.
– Откуда тебе знать, – отвечает ее коллега, – может, с ней он ведет себя ласково.
– Это ненадолго, – возражает женский голос; Сандрина слышит, как открываются дверцы автомобиля. – Знаю я этих парней. Они не меняются. В тот раз нам не удалось его…
Дверцы хлопают, голоса обрываются, Сандрина смотрит на свое колено: расчесанная кожа покрылась коричневой коркой.
Она боится, что ее мужчина будет бесноваться, но визит полицейских словно сразил его наповал. Он зовет их ровным голосом и, когда они спускаются, усаживает на диван, сам садится верхом на журнальный столик и объясняет, что будет дальше. Завтра вместе с бабулей Нини и дедулей Патрисом к нам придет одна дама. Она проведет с нами какое-то время. Дедушка, бабушка и… полицейские думают, что это твоя мать.
Сандрина обнимает Матиаса за плечи. Слово «мать» врывается в гостиную, точно пушечное ядро, и малыш содрогается всем телом. Новость ошеломляющая, и Матиас вжимается в диван, почти сливается с ним; кажется, что он раздавлен. Мальчик оборачивается к Сандрине, она кивает, он открывает рот, и из него льется поток слов: ребенок щебечет, быстро-быстро, нанизывает вопросы один на другой, Сандрина никогда не слышала, чтобы он так говорил. Так она не умерла? И где она была? Она останется, потом останется? Почему нельзя увидеть ее прямо сейчас, почему она ушла, почему вернулась, где она сейчас и где была, бабушка и дедушка уже видели ее, они придут вместе с ней и… Отец опускает голову, прячет лицо в ладонях, Сандрина видит: он сыт по горло этими вопросами, этой новостью, которую ему пришлось против воли сообщить, и ее последствиями; он сознает, что выпустил что-то на свободу и это что-то ему неподвластно, он не сможет ничего изменить, это все равно что остановить реку или склеить разбившееся зеркало, это невозможно.
Однако это случилось, первая жена вернулась, он сказал это вслух, она снова существует, назад дороги нет.
Снаружи перестают стучать капли, дождь раздумал идти. Он говорит Матиасу: «Завтра будет видно», поднимается и уходит косить газон.
