Вторая половина дня спокойна, как грозовое небо. Не зная, имеет ли она на это право, Сандрина пытается объяснить Матиасу, как все произошло. Твоя мама, так предполагают, попала в аварию. Ее нашли далеко отсюда, в Италии. Из-за аварии она ничего не помнила. И не говорила. Ее лечили в больнице, а потом отправили в санаторий. И она провела там немало времени. А несколько дней назад она заговорила. Поскольку она заговорила по-французски, итальянская больница связалась с итальянской полицией, а та – с французской. Твоя мама попросила как можно скорее вернуть ее во Францию. Ее привезли на прошлой неделе. И французская полиция начала искать в своей… картотеке, ну, это как большой словарь, в котором перечислены все пропавшие люди. Твои бабушка и дедушка узнали ее, когда смотрели репортаж, и полиция тоже установила ее личность по своей картотеке.
Она думала, что объяснение будет долгим, но, как оказалось, рассказ занял всего несколько минут. Рассказ о воскрешении первой жены и обо всем, что это означает для них – для нее, Сандрины, и для него, Матиаса, – уложился в несколько коротких фраз.
Матиас говорит «понятно» и торопливо идет в свою комнату.
Сандрина достает утюг, включает радио. Во дворе ее муж продолжает ездить на мини-тракторе по уже выстриженному газону. Она хотела бы подойти к нему, сказать, что все будет хорошо, но в том, что все будет хорошо, она далеко не уверена, зато понимает, что он также, как и она, отчаянно цепляется за обыденность, за заранее запланированные дела.
Завтра здесь будет первая жена. Здесь – у него, у них, у нее,
Внезапно Сандрину бросает в жар, рот наполняется густой горькой слюной, она быстро ставит утюг и бежит к раковине. Ее рвет.
Во дворе шум от газонокосилки обрывается. Спустя несколько секунд он заходит через дверь, ведущую в дом с террасы, и ищет Сандрину глазами. Она только что прополоскала рот и боится, как бы он, приблизившись к ней, не почуял резкий запах рвоты, прилипшей к ее губам. К счастью, он говорит коротко: «Не оставляй утюг вот так, без присмотра» – и идет за средством от слизней в прачечную, да, в прачечную, а не в гараж, потому что в гараже упаковка отсыреет, пакет развалится, все пропадет, а деньги под ногами не валяются.
Когда он снова проходит мимо, Сандрина улыбается, кивает, говорит, что, если он не против, она приготовит на ужин овощную запеканку. Муж смотрит на нее пустыми глазами, кивает и выходит в сад. Она видит его через кухонное окно, видит его плечи и маленький полысевший пятачок на макушке. Потом идет наверх чистить зубы.
Проходя мимо комнаты Матиаса, Сандрина слышит за дверью какой-то шум и тихонько стучится. Она не спрашивает, можно ли войти, Матиас прекрасно понимает, что это она – его отец никогда не стучится, для него важно правило открытой двери. Стучится и ждет ответа – это его отец полагает, что ребенок не имеет права на «нет», но она, Сандрина, не такая, она ждет, потом снова стучит.
Матиас плаксивым голоском говорит: «Да!», она заходит и видит, что прелестная, тщательно прибранная комната теперь похожа на пляж после бури. Одежда разбросана, валяется на кровати, на письменном столе, на полу, а ведь совсем недавно тут был полный порядок… Сандрина до того поражена, что ей и в голову не приходит рассердиться, ведь Матиас очень аккуратный мальчик. Он переоделся, на нем желтая футболка с вылинявшим драконом на груди, и эта футболка ему совсем уж мала.
– Но… Матиас, что такое? – мягко вопрошает Сандрина.
На тумбочке лежат фотографии: Матиас совсем маленький со своей матерью, и на нем новенькая футболка с драконом. Сандрина узнает эти фото, она видела их в семейном альбоме до того, как альбом отправили в гараж под предлогом наведения порядка. Тогда она не поняла, почему средство против слизней надо беречь от сырости и держать в прачечной, а фотографии – в гараже; потом решила, что мужчина, который плачет, не хочет нечаянно наткнуться на них, увидеть, страдать. Вероятно, спустя какое-то время Матиас принес фотографии в свою комнату и спрятал. Она смотрит на мальчика, на его мышиную мордочку, на тонкие ручки, стянутые слишком узкими рукавами. Матиас спустился в гараж, дотянулся до полок, до альбомов, забрал свои фотографии, и никто этого не видел.
Сандрина им гордится, гордится вопреки своей книжке о детях, в которой утверждается, что скрытность – плохой знак. Чтобы сделать такое, надо исхитриться, надо быть очень ловким, в этом доме трудно что-то сделать незаметно.
Не глядя на нее, Матиас как-то странно перемещается по комнате; он запаниковал и позволил ей войти, но ему неприятно ее вторжение; а ведь она никогда не повышает на него голоса, и ей непонятно, чего он боится, а потом до нее доходит: он хочет встать между ней и фотографиями, он разрешил ей войти, забыв, что они тут лежат. Неужели он опасается, что она накажет его? Отругает за то, что он без спросу взял фотографии и припрятал?
