Она снимает фартук и остается в своем офисном костюме, который заставляет ее держать осанку, чувствовать себя подтянутой; если она надевала его в воскресенье, он обычно возмущался. Конечно, ведь он предпочитает, чтобы она одевалась иначе – носила светлые вещи, блузки в цветочек; но в этот раз он промолчал, может, даже и не заметил, ему было не до того, он долго выбирал вино, потом вышагивал по гостиной, выискивал пыль там, где ее не бывает, и все это время немая Каролина в желтой рамке не спускала с него глаз.
Матиас, который сидел на своем любимом месте в гостиной – в уголке между креслом и окном, машинально рассматривая картинки в книжке про птиц, вскакивает и несется к двери.
Еще одна вспышка молнии освещает гостиную, час назад так потемнело, что они никак не могли решить, включать свет или нет. Сандрина, глядя на Матиаса, думает: вот что такое молниеносная скорость, она с таким никогда прежде не сталкивалась, и вот увидела, как с
– ПОДОЖДИ! – кричит отец, и Матиас встает как вкопанный, протянув руку к двери. Ему так не терпится, что он стонет и оборачивается – Сандрина в жизни не видела столь ясно читаемого выражения мольбы на лице, – но отец хватает его и отодвигает в сторону. Он сам открывает дверь
– Ах! – вскрикивает Матиас с удивлением и волнением и прикрывает ладошками рот.
За дверью не Каролина, а двое полицейских, тех же самых, что уже приходили к ним в дом. О, наверное, они попали в ДТП, думает Сандрина. Машина с Анн-Мари, Патрисом и Каролиной по дороге сюда опрокинулась в кювет. Ну что же, прекрасно, это гораздо более милый сценарий. Она, Сандрина, хорошо относится к родителям первой жены, но это очень серьезная авария и сейчас им объявят: «Они все погибли на месте, они не страдали»; такое иногда случается в фильмах и книгах; там полицейские так и говорят: «Они умерли мгновенно, даже ничего не почувствовали».
Сандрина вешает фартук в шкафчик в кладовке, на специальный крючок – каждая вещь должна быть на своем месте. Она совершенно спокойна, безучастна, ей все равно, и лучше не придумаешь. Полицейские что-то говорят, Матиас топчется на месте, рука его отца упирается в дверной косяк, Сандрина продолжает думать: «Если бы они все разом погибли, наверное, нам было бы проще»; но ее муж отступает в сторону и освобождает проход. Следом за полицейскими появляется Патрис, за ним Анн-Мари. На пороге она оборачивается и машет рукой хрупкой женщине, чей силуэт застыл посреди аллеи.
Все сгрудились в прихожей и расступились, давая этой женщине пройти, это как неспешная волна, набегающая на берег, а за волной идет она – Каролина.
Худенькая, темноволосая, в джинсах и белой футболке, в черных балетках… Она делает несколько шагов и как будто что-то ищет, потом ее глаза останавливаются на Матиасе, закусившем пальчики во рту.
– Матиас, это ты… – говорит Каролина с некоторой неуверенностью, и вместо ответа он подлетает к ней и прижимается с такой силой, что его пальцы, обхватившие джинсы матери, белеют от напряжения, а лицо полностью скрывается у нее между ног.
Та, наклонившись, гладит головку маленького вороненка.
Сандрина смотрит на мужчину, с которым она живет, – на мужа Каролины, она видит его спину, плечи, руки и с этого внезапно и неожиданно возникшего расстояния замечает, до чего скованы все его жесты. Если он сейчас подойдет к Каролине и обнимет ее, то, может быть, сама она, Сандрина, рухнет как подкошенная и сдохнет прямо тут немедленно. Стоит ни жива ни мертва, но он не делает ни одного движения, он даже не протягивает руки женщине, которая не глядит в его сторону, довольствуется тем, что обходит ее и закрывает наружную дверь. Все мнутся в замешательстве, полицейские топчутся на месте, даже родители Каролины, которые тысячу раз бывали в этом доме, не осмеливаются пройти в гостиную и присесть.
Каролина не может пошевелиться из-за Матиаса, человечка-присоски, скулящей пиявки; наконец ей удается извернуться и наклониться к нему, она шепчет что-то ему на ухо, спрашивает:
– Может, сядем? Эй, Матиас? Ну же!
Малыш слегка отпускает ее, она подходит к дивану, но он и там усаживается ей на колени и снова прилипает.
Сандрина поздравляет себя с тем, что ничего не чувствует. Все эти дни она готовилась к худшему, твердила себе, что все кончено, и это сработало, а иначе при виде Матиаса, до краев переполненного любовью, она бы обязательно расплакалась, ведь за все это время она не получила от него ничего, кроме вежливого безразличия, в лучшем случае – молчаливое согласие на ласку, редко взаимную. При всей странности происходящего Сандрина делает, что положено: она берет поднос с тартинками из белого хлеба и входит в гостиную.
Анн-Мари вежливо улыбается, завидев ее в роли прислуги, и даже приподнимается навстречу.
– Здравствуй, Сандрина, погоди, я помогу.
Но Сандрина говорит:
– Нет, что вы, Анн-Мари, не стоит. – И ставит поднос на журнальный столик.
