Она еще не залила миску водой, чтобы отмочить. Сует руку в раковину и вытаскивает ее. Держи, сладкоежка, сырое тесто – это все, что ты хочешь на завтрак? Он кивает, да, так и есть, и уже облизывает вымазанный в тесте палец. Сандрина замечает, что волосы, окружающие личико вороненка, слегка влажные. Он уже оделся и умылся, хотя обычно по выходным спускается на кухню в пижаме. Сандрина видит на нем желтую футболку с динозавром, ту, вчерашнюю, которую он приготовил, чтобы мать узнала его. У Сандрины сердце разрывается, и ее не может утешить даже улыбка, которую между двумя порциями теста дарит ей обычно далеко не щедрый на ласку Матиас.
На улице серо и сыро, небо по-прежнему предгрозовое. Может быть, муж захочет, чтобы она накрыла аперитив на террасе? Ведь ему нравится показывать свой безупречный сад, аккуратные ряды цветов и идеальную живую изгородь. Эту изгородь он кромсает каждую субботу, кромсает до тех пор, пока листья не перестают упрямиться и не выстраиваются в ровную линию.
Когда стрелка часов приближается к десяти, Сандрина запускает кофемашину и просит Матиаса понюхать:
– Чем пахнет, как по-твоему?
Он колеблется:
– Кофе? Нет? – Как будто она задает вопрос с подвохом.
– Да, спасибо, я просто хотела проверить.
Ставит чашку и тосты на поднос и поднимается на второй этаж.
Сгорбившись и спустив ноги на ковер, ее мужчина неподвижно сидит на краю постели. Как будто он хотел встать, но застыл в нерешительности, раздавленный тем, что ему предстоит. Его голова медленно приподнимается. Неожиданно луч солнца, чуть ли не рукотворный в своей силе, проникает сквозь стекло и рисует у него на лице причудливые тени; впадины и кратеры похожи на пропасти сомнения и гнева. Сандрина пятится, отступает, говорит: «Я принесла кофе». Он проводит рукой по лбу, как будто хочет пробудиться ото сна, вырваться из кошмара; солнце прячется за тучу, и когда его большая, резких очертаний ладонь опускается, Сандрина видит в его глазах отчаяние. И узнает мужчину, который умеет плакать.
Она ставит поднос на комод и, распахнув руки, подходит к нему. Он приникает к ее животу в позе потерявшегося ребенка, в позе, которая его так расслабляет и нежит, и говорит:
– Это какой-то кошмар, кошмар, я не знаю, что делать.
Сандрина гладит его голову, плечи; он тоже предвидит минуту, когда все станет неоспоримой явью, когда уже нельзя будет запереть первую жену в шкатулке умолчания, спрятать подальше от глаз и тем самым позволить им жить дальше, как прежде; да, конечно, первая жена, которую он давно перестал ждать, вернулась из небытия, но только когда она войдет в его дом, она окончательно обретет плоть и кровь, ее жизнь сделается настоящей, а присутствие – неотвратимым. Может быть, первая жена видится ему черной тучей – черной тяжелой грозовой тучей, которая надвигается на них, готовая обрушиться ураганом, готовая разнести все, что они создали, что воссоздали все втроем.
Она продолжает молча гладить его. Муж ненавидит показывать свою слабость, она это знает. Советовать рискованно, это все равно что навязывать, порядочные жены так никогда не делают, но ведь она уже почти изгнанница, сосланная за границу этой семьи. Она думает, что он любит ее, но уверенности в его чувствах нет никакой; она видит себя на тонкой ветке, которая вот-вот сломается; сломается, и злая сила унесет ее далеко-далеко, далеко от мужа, от ствола, питавшего ее.
Тем временем он берет себя в руки, приступ паники остается позади, и оба не скажут о нем ни слова.
Она говорит:
– Я вчера погладила твои рубашки, они висят в прачечной, но я могу их принести, если хочешь, или, может, ты хочешь сам выбрать? Может, ты хочешь, чтобы я накрыла стол на террасе?
Он отрывается от нее и встает; без одежды он всегда кажется ниже ростом, и всякий раз она вспоминает то, что ее мозг упорно отвергает: она выше на несколько сантиметров. Он делает глоток кофе, гладит ее по щеке. У нее по телу бегут мурашки, она прижимает руки к груди. У нее такое ощущение, будто она сдала тест, будто кофе и рубашки были ее форой и она ею воспользовалась. Главное, не подать виду, что решаешь за него, дать ему время снова надеть на себя маску мужчины, притвориться, что не видела его сомневающимся, голым.
– Да, – говорит он наконец, и изо рта у него пахнет кофе. – Голубая там?
– Да, да, голубую я тоже постирала. Подожди, сейчас принесу.
Она уже подходит к лестнице и заносит ногу над первой ступенькой, когда он громко кричит ей вслед:
– Нет, накрывай в доме, будет дождь.
Незадолго до полудня они слышат на улице шум мотора. Стол уже давно накрыт. Сандрину полностью поглотило выравнивание скатерти и приборов. Она пытается устроить прием по случаю важного события, но не праздничный. Это должно быть что-то вроде поминок – неотчетливо крутится у нее в голове; да, так и есть, для нее это похороны, и с самого утра ей кажется, что каждое ее движение, каждая мелочь, сделанная по дому, – это гвоздь в крышку ее собственного гроба.
Звонок застает Сандрину у раковины на кухне, и ослепительная молния разрезает небо прямо над липой на краю сада.
