— Отправление в четверть десятого, не опаздывай, ждать не будут, — предупредил кассир.
Я пошел сразу на пароход, возле которого было пусто, даже пацанята отсутствовали в виду слишком раннего часа. Зевающий вахтенный помощник посмотрел билет, сказал вахтенному матросу — молодому рослому парню — номер каюты. Тот даже не дернулся взять у меня багаж, молча пошел впереди. Видимо, чаевые приказали долго жить вместе с исчезновением классового общества.
Каюта была небольшая с маленьким круглым глухим иллюминатором в борту. Вдоль боковых переборок по застеленной двухъярусной кровати с высокими бортиками и темно-синими шторками с внешней стороны и по рундуку до подволока у двери. Все места свободны, поэтому я засунул баул в рундук, разделся, повесил там же одежду и взобрался на верхнюю кровать, которая будет, так сказать, по ходу движения. Постельное белье было сыровато и воняло хлоркой. Деньги на всякий случай положил под подушку. Население послереволюционной России не внушало мне доверия.
Проснулся вечером. В каюте появились еще два пассажира, пожилая семейная пара, занявшая две койки у противоположной переборки. Муж был счетоводом в железнодорожном депо городка Березовка Одесской губернии, жена — домохозяйкой. Профсоюз выделил им две путевки в дом отдыха в Евпатории. Возвращаясь домой, решили шикануть, купили билеты во второй класс.
Я оставил их в каюте, пошел ужинать в ресторан. Там ничего не изменилось с царских времен, если не считать, что зал был общий на все три класса и один официант — девушка. До революции последнее было невозможно. Видимо, две войны основательно проредили мужское население. Меню, как и качество приготовленных блюд, осталось прежнее для заведения такого уровня. Правда, исчезли многие заморские продукты типа устриц и французского вина. Я заказал буженину под рюмку водки, щи с гречневой кашей и пожарские котлеты, сочные, с хрустящей корочкой. Мороженого у них не было, поэтому заказал цимес — отварную морковь с изюмом и черносливом, залитую омлетом. Неплохо пошел под кислый крымский «Рислинг», который подали в бутылке из толстого зеленого стекла.
Собирался посидеть до полуночи или дольше, но в половину одиннадцатого официант, парень лет двадцати, принес счет:
— Через пятнадцать минут закрываем ресторан.
— Почему так рано⁈ — удивился я.
— По требованию профсоюза. Переработка запрещена, — просветил меня официант и подсказал: — Можете взять вино с собой и допить на прогулочной палубе, а потом бокал и бутылку оставите у входа в ресторан.
Счет был на рубль и тридцать одну копейку. Дал полтора, отказавшись от сдачи. Профсоюз промолчал.
На прогулочной палубе стояли деревянные шезлонги с провисшими, полосатыми сиденьями. Большая часть была занята двумя компаниями, тоже изгнанными из ресторана. Я расположился подальше от них. Наполнив бокал и поставив бутылку на палубу, отхлебывал понемногу, покачивался вместе с пароходом, смотрел на безоблачное звездное небо и думал, что второй заход в эту эпоху получился более приятным.
Одесса осталась прежней. Мне кажется, что и внутренне она всегда одна и та же. Меняются дома, люди, транспорт, но дух жуликоватой предприимчивости, помноженной на чувство юмора, или наоборот коррозии не подлежит. Пожалуй, говор стал ближе к тому, какой в годы моей первой юности будут называть одесским.
На пирсе, к которому через несколько десятков лет будут швартоваться прогулочные катера, а сейчас прислонился левым бортом пароход «Игнатий Сергеев», пассажиров ждали не только извозчики, но и частное такси — темно-красный автомобиль с кузовом фаэтон модели «Пузырев А28–40», выпущенный перед Первой мировой войной. Водитель был в черной кожаной кепке с длинным лакированным козырьком. На вид лет сорок, но слишком много морщин, как будто мясо из-под кожи ушло на шикарные рыжеватые усы, как у приличного городового.
— Знаешь где-нибудь в Городе маленькую тихую гостиницу? — спросил я.
В большие соваться не рискнул. Там могут работать те, кто видел меня до революции. Не то, чтобы я сильно опасался, что меня узнают. Грехов за мной перед советской властью нет, если не считать вывоз за границу большей части семьи Суконкиных, но правоохранительные органы не знают, что летчиком, нарушившим несколько раз государственную границу, был я. Просто не хотелось лишних проблем. У меня уже существующих выше крыши.
— Конечно, товарищ, — не задумываясь, ответил таксист. — Довезу за полтинник.
— Поехали, — согласился я, садясь на заднее сиденье и положив баул рядом.
