Но что-то теперь будет? Конечно, Бурцев по своему прав, ситуация в стране хуже некуда. Власть совсем оборзела, давит со всех сторон и при этом ворует безбожно. Почти настоящая диктатура. И церковь ведет себя не лучшим образом, тесно сотрудничает с режимом, который прикармливает ее с руки. Это и мерзко, и противно. Но такое в России происходит далеко не впервые, здесь почти никогда не существовало независимого гражданского общества. Склонность к подчинению, рабству просто фатальная. Почти никто не желает быть свободным. Вернее, желают, но таких ничтожное меньшинство, которое никак не влияет на общее положение. И как бы Дмитрий не пыжился, сдвинуть с места этот камень у него не получится. Уж больно он тяжел. И уж подобными выступлениями его не уничтожить.
Секретарша пригласила Введенского в кабинет директора, едва он появился в приемной. Но при этом успела испуганно взглянуть на него, словно это был не сотрудник, а ворвавшийся сюда с большой дороги бандит.
Варфоломеев сидел за столом. Обычно, когда Введенский входил, он тут же поднимался со своего места и шел навстречу ему. На этот раз все было немного по-другому; директор института некоторое время сидел неподвижно и лишь затем, когда Введенский к нему приблизился, встал, чтобы пожать руку. Но рукопожатие было вялым и неуверенным. Раньше он сжимал его ладонь гораздо крепче.
По лицу Варфоломеева Введенский видел, что тот был либо смущен, либо озабочен.
- Садись, Марк - глухим, не привычным голосом проговорил Варфоломеев. - Знаешь, зачем я попросил тебя приехать?
- Не знаю, - не совсем искренне ответил Введенский.
- Такого у нас еще не было, звонили из администрации президента.
- Надо же, растем, - усмехнулся Введенский.
Варфоломеев с откровенным раздражением посмотрел на него. Ничего подобного за все годы их знакомства не было. И Введенский окончательно понял, что дело плохо, его учитель то ли напуган, то ли очень растерян. А ведь он уже далеко не молодой человек, в его возрасте подобные стрессы опасны. У него и без того с сердцем далеко не все ладно.
- Я бы с превеликим удовольствием отказался бы и от такого роста и от такого внимания.
- Александр Георгиевич, лучше объясните, что все-таки произошло?
- А ты не догадываешься, - бросил Варфоломеев на него острый, как шпага, взгляд.
- Будет лучше, если вы объясните.
- Звонили из администрации президента.
- Это я уже слышал.
- Они возмущены письмом этого, как его Бурцева. Кажется, он твой приятель.
- Да.
- После их звонка я прочитал его текст.
- И что вы об этом думаете?
- Да, причем тут мои мысли! - почти закричал Варфоломеев. - Я могу думать все, что угодно. Только это абсолютно никого не интересует.
- Не согласен. Ваши мысли нужны вам, Александр Георгиевич. Они ваша подлинная суть.
Варфоломеев сел так близко от Введенского, что их колени соприкоснулись.
- Речь идет не о моей сути. Или ты не понимаешь, что у этих людей безграничная власть. Им ничего не стоит прихлопнуть наш институт, как таракана на кухне. Тебе неизвестно, что в прошлом году вопрос этот уже поднимался. Якобы ради экономии средств, намеревались закрыть его. Но потом то ли забыли, то ли решили пока это не делать.
- Я действительно не знал ничего об этом. Но почему вы ничего мне не сказали?
- Не хотел отвлекать тебя от работы посторонними делами. Да и чем ты мог помочь. А только намекни, тут же началась бы паника. А так все были спокойны, все занимались своими делами. Но теперь все иначе, человек, что говорил со мной, не скрывал, что вопрос стоит серьезно.
- А причем тут я?
- В тебе все и дело. Они по сути дела ставят ультиматум: ты должен публично откреститься от этого манифеста.
- И каким же образом?
- Ну, не знаю, написать статью, выступить по телевидению. Кстати, этот человек намекнул, что проблем с эфиром не будет.
- Но я не могу этого сделать, мне самому не нравится этот манифест из-за его чрезмерной резкости, но при этом согласен почти с каждым его словом. Разве у нас не диктатура, разве у нас государство не покровительствует коррупционерам и совершает много других отвратительных вещей. Да мы с вами ни раз говорили на эти темы. А церковь все покрывает своим авторитетом. Ни разу не осудили ни президента, ни правительство.
- Да причем тут все это, Марк! Мы разве сейчас говорим про государство или про церковь. Я пекусь только об институте. Если его закроют, без работы останется почти сто человек, прекратятся важные исследования. Тебе ли этого не знать. Мы все равно ничего не изменим в этой стране. Но, если сохранимся, можем пролить немного света на окружающую нас тьму.
- Став тьмой самим. Если помножить тьма на тьму, будет лишь непроницаемая тьма. И ничего другого.
Варфоломеев в отчаянии взмахнул руками.
- Это демагогия. А я думаю лишь о том, чтобы спасти институт. Все остальное оставляю на потом. Я обращаюсь тебе, Марк: я много сделал для тебя, сделай и ты что-то для меня.
