Как и про пьянство Сталина, и про «собаку Яшку», и про многое другое, это — единственное свидетельство подобного рода. Светлана вспоминает, что отец в последние годы жизни замкнулся от всех. Или, например, в воспоминаниях дипломата Трояновского промелькнул штрих — Сталин сказал ему: «Я привык к одиночеству, привык, еще будучи в тюрьме». И никаких свидетельств о том, что соратники без конца торчали у него на даче. Тогда зачем они приезжали в ту субботу?
Все проясняется, если вспомнить одну очень старую традицию: начиная с 1920-х годов обеды у Сталина зачастую на самом деле были неофициальными заседаниями Политбюро, без секретарей и стенографисток. Поэтому- то многие официальные заседания и проходили практически без прений, поражая единодушием и скоростью рассмотрения вопросов, — это было заранее согласованное «единодушие». И отсутствие крепких напитков вечером 28 февраля говорит о том, что никакой это был не «ужин», а совещание «под виноградный сок» перед заседанием Президиума ЦК, назначенным на 2 марта.
Чем обед закончился, в каком настроении выходили оттуда сотрапезники? Хрущев очень старается уверить нас в том, что настроение у Сталина было превосходным. «Он много шутил, замахнулся вроде бы пальцем и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Распрощались мы и разъехались». С ужином, вроде бы, все ясно. А вот затем начинаются странности.
Итак, внеплановое заседание партийной верхушки закончилось, по словам Хрущева, около пяти — шести часов утра, по данным же охраны — около четырех. Один из охранников, стоявший на посту у входа в дом, вроде бы видел, как около четырех утра из дома выходили Маленков, Берия и Хрущев, — правда, про этого охранника рассказывает Красиков в своей книге «Возле вождей», а это автор весьма сомнительный. Но будем считать, что так оно и было.
После окончания обеда, по свидетельству охранника Лозгачева, записанному уже в 1990-е годы Э. Радзинским, провожавшему гостей другому охраннику, полковнику Хрусталеву, Сталин будто бы сказал: «Я ложусь отдыхать. Вызывать вас не буду. И вы можете спать». «Хрусталев Иван Васильевич, — вспоминает Лозгачев, — закрывал двери и видел Хозяина, а тот сказал ему: "Ложитесь-ка вы спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь". И Хрусталев пришел и радостно говорит: "Ну, ребята, никогда такого распоряжения не было…". И передал нам слова Хозяина…».
И что самое невероятное — как утверждает Лозгачев, они действительно легли спать, «чем были очень довольны. Проспали до 10 часов утра. Что делал Хрусталев с 5 часов утра до 10 часов утра, мы не знаем. В 10 часов утра его сменил другой прикрепленный, М. Старостин». Поскольку Хрусталев вскоре после смерти Сталина также отправился в мир иной, то ничего ни подтвердить, ни опровергнуть он уже не может. Но элементарное понимание психологии охраны говорит, что Сталин может позволить им все что угодно — хоть спать лечь, хоть по бабам отправиться, но выполнять они будут лишь то, что велят должностные обязанности. Запомним это крепко-накрепко, еще пригодится.
Тому же охраннику Лозгачеву принадлежит и хроника следующего дня — это было 1 марта 1953 года, воскресенье. В 10 часов утра охрана и обслуга собрались на кухне, чтобы спланировать распорядок наступившего дня, ожидая указаний от Хозяина. Однако в его комнатах было тихо, как они говорили — «нет движения» (по некоторым данным, «движение» отслеживалось специальными датчиками, вделанными в мягкую мебель). Не было его ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов, ни позднее. Все начали волноваться. «Мы сидим со Старостиным, — вспоминает Лозгачев, — и Старостин говорит: "Что-то недоброе, что делать будем?" Действительно, что делать — идти к нему? Но он строго-настрого приказал: если нет движения, в его комнаты не входить. Иначе строго накажет. И вот сидим мы в своем служебном доме, дом соединен коридором метров в 25 с его комнатами, туда ведет дверь отдельная, уже шесть часов, а мы не знаем, что делать. Вдруг звонит часовой с улицы: "Вижу, зажегся свет в малой столовой". Ну, думаем, слава богу, все в порядке. Мы уже все на своих местах, все начеку, бегаем… и опять ничего! В восемь — ничего нет. Мы не знаем, что делать, в девять — нету движения, в десять — нету. Я говорю Старостину: "Иди ты, ты — начальник охраны, ты должен забеспокоиться". Он: "Я боюсь". Я: "Ты боишься, а я герой, что ли, идти к нему?" В это время почту привозят — пакет из ЦК. А почту передаем ему обычно мы. Точнее, я — почта моя обязанность. Ну что ж, говорю, я пойду, в случае чего вы уж меня, ребята, не забывайте. Да, надо мне идти…» Примерно то же самое рассказывает и охранник Старостин, с которым уже в 90-е годы беседовал Радзинский.
Итак, что было дальше?
