– Я говорил о том, как понимаю термин рынок. Капиталистический он или социалистический, неважно…
– Почему неважно? – перебил меня Михаил Андреевич.
– Если заменить слово "конкуренция" на "соревнование", то как выглядит рынок? Я так думаю, что рынок – это место, где кто-то соревнуется друг с другом, чтобы продать свой товар. Спортивные снаряды, с помощью которых идет соревнование – это цена, качество и ассортимент. Спортсмены сами используют эти снаряды, кидают дальше, выше, глубже. Побеждает тот, у кого прибыль больше, или у кого работники живут лучше, или еще как-то. Это зависит от правил игры, которое устанавливает государство. Я понимаю рынок как-то так. Немного по-детски, да? – я вопросительно посмотрел на Всемогущего.
– А что про валютное регулирование? – похоже Суслов успокоился.
– Так, чтобы развивать страну, нужно все больше и больше денег. Мне кажется, они должны все время расти в количестве. А где их брать? Печатать? Я подумал, что продавать товары за границу безопаснее.
– Что продавать и кому?
– Да какая разница! Все, что хотят покупать, то и продавать. Надо, вообще, посадить их на товарную иглу. Нам важно лишь, чтобы деньги приходили в страну и побольше. А посему, кто может продать, пусть и продает. Регулировать надо приходящие деньги, а не уходящие товары. К тому же, с них можно еще и пошлины в казну получать. Вы не согласны? – я умоляюще посмотрел в лицо Суслова. Я старался, по мере сил, изображать "писающего мальчика", писающего от страха.
– Ты много вопросов задаешь. Мне почему-то кажется, что ты не веришь в достижения социализма и хочешь вернуть страну назад, в НЭП. Тогда и сейчас – это две большие разницы, не находишь? – Суслов начал дискутировать и, сам того не желая, дал мне новые возможности вести беседу. Хотя… кто он, а кто я? Соревноваться в искусстве эзопового диалога с пожизненным чиновником, все равно, что писать против ветра – удовольствие получишь, но результат не обрадует.
– Тут двух мнений быть не может, правда, я хочу напомнить, что я педагог, а не политик и не экономист и не могу ни вернуть страну в НЭП, ни вообще куда-то, я даже не обсуждаю это ни с кем. Мне это, действительно, неинтересно. Либерман спросил, что я думаю, – я ответил; вы спросили – я ответил; но я не пишу статей на эту тему, не выступаю на митингах или собраниях, не обсуждаю на кухне.
– А чем же ты занимаешься? Чего хочешь?
– Хочу, чтобы дети учились без троек, имели спортивные разряды; чтобы все захотели получать высшее образование и закончили институты; чтобы все были патриотами; хочу, чтобы женщины на селе хотели и не боялись рожать. Ну, и все в таком духе. Мечтаю, чтобы все жители села жили в домах со всеми городскими удобствами. Долго можно перечислять. А что?
– Опять вопрос? Тебе надо учиться поменьше задавать вопросов начальству.
– А зачем?.. Ой!!! – я в испуге зажал рот. Суслов улыбнулся.
– Ты странный молодой человек. Необычный, уж точно. Меня что-то беспокоит в том, что ты делаешь, но пока не могу понять, что именно. Я буду наблюдать за тобой очень внимательно, буду следить за развитием концепции "рыночного социализма", СЭЗ. Так что будь внимателен в словах и поступках. Покачнуть основы марксистко-ленинской теории я не дам.
– Михаил Андреевич, такие вещи может разработать только партия, ее идеологические структуры. Больше такое никому не под силу. Все остальное останется суетой сует. Я точно никак не могу поколебать хоть какие-нибудь основы. Да и не специалист я в этом.
– Идея приходит в голову сначала кому-то одному.
– Так я про это и говорю!!! Такую идею может родить только кто-то из высшего руководства, кто обладает нужными возможностями, опытом и ответственностью перед партией и страной. Мне же может прийти в голову только образ, название, некоторые штрихи к портрету, но все это нельзя назвать идеей, так. Так умствования.
– Закончим на этом. Я потратил на тебя непозволительно много времени. Помни, я всегда рядом. Маргарита Петровна даст тебе способ связаться со мной. Иди. Спасибо за беседу.
Суслов дал указания секретарше и склонился над бумагами на столе.
Беседа длилась полтора часа, поэтому, когда я подошел к Лобному месту, солнце находилось в среднемосковском зените, жарило. При взгляде на хвосты, отходившие от лотков с водой и мороженым, пить и есть сразу расхотелось, хотя проблема жажды и перегрева никуда не делась. Никитиных пока не было, или они отошли на часок, как мы договаривались. Окружающая среда не предлагала никаких решений моей проблемы, поэтому в душе начало подниматься глубокое сожаление и стенания по поводу никчемности жизни.
Минут через пятнадцать я заметил семейство Никитиных, которое не спеша продвигалось от Мавзолея к Спасским воротам. Обходя группы и группки людей, хвосты очередей за мороженным и газировкой, двинулся им навстречу. В тот момент, когда я уже готовился пожать руку Борису Павловичу, со стороны Москвы-реки с приличной скоростью к Спасским воротам подлетели три, явно правительственных, машины. Леха запрыгал от радости и замахал руками.
