Рыжий тоже смотрел на своего товарища, с которым закончил одну учебку в Ашхабаде и тоже, кажется, был поражен переменой, произошедшей в его облике. Духовенство младшего призыва взвода связи, разведвзвода и хозвзвода проходило как-то вместе, на глазах друг у друга. Мы чем могли помогали разведчикам и обозникам, а они нам. Новость, что духи второго взвода связи буранули на старшие призывы и фактически уравнены с черпаками, разнеслась по батальону мгновенно. Разведчики-деды моментально прочухали ситуацию и во избежание революции смягчили свой гнет на разведчиков-духов. Сегодня, например, я подошел к батальонным разведчикам и увел их духа туда, куда посчитал нужным, не спросясь ни у кого. Дней десять назад я за такую дерзость получил бы кулаком по голове и сапогами по копчику, а сегодня — ничего, не вякнули. То обстоятельство, что мы поперли буром на своих дедов и черпаков, благотворно отразилось на всем нашем призыве: старослужащие хоз. — и разведвзвода поумерили свой пыл и больше не гоняли наших однопризывников, предоставив им немного свободы. Поэтому Рыжий воспрял, чувствуя себя у нас в гостях тоже немного черпаком. А Вадим сидел какой-то потухший. Видно было: нет у человека интереса к жизни. В таком состоянии не стреляются, не сбегают в банду. В таком состоянии человек влачит растительное существование, делает что приказывают, ест, что дают и спит, когда позволят. У Вадима пропала воля к жизни, он не понимал ее вкус, не радовался тому, что скоро мы станем настоящими черпаками и сами начнем гонять молодых. Он был обескуражен, то есть у него пропал кураж, а как можно в армии без куража? Без еды, даже без сигарет — еще туда-сюда, но без куража?..
— Ты чего такой хмурый, — спросил Рыжий своего однокашника.
Тот сделал глоток из кружки, грязными пальцами взял ложку, слазил ей в банку со сгущенкой, облизал её и снова, отхлебнул горячий чай.
— Задолбался я служить, Вовчик, — ответил он через минуту.
Мы с грустью смотрели на нашего товарища, такого веселого и куражного каких-то три месяца назад и за эти три месяца успевшего потерять себя.
— Деды загоняли? — сочувственно спросил я, — Ничего, нас тоже гоняли. Выдержали же?! Скоро наши духи придут…
Я не успел закончить свою жизнеутверждающую тираду, потому что Вадим посмотрел на меня тусклым взглядом и я споткнулся об этот взгляд. В нем не было ни злости, не раздражения, ни внимания, ни радости. В нем была могильная отрешенность и холодное равнодушие ко всему, что жило, чувствовало и шевелилось.
— Деды говоришь?.. — тусклым голосом переспросил он, — знаешь, Сэмэн… На гражданке мы все были красивые, гордые, смелые!.. Нам было море по колено. Мы были готовы любого порвать. Я дома один против троих выходить не боялся, а тут… Тут — Система…
Я представил себе "Систему" в виде огромной холодной и равнодушной осклизлой толстой жабы, которая пережевывает косточки восемнадцатилетних пацанов и из ее слюнявого рта с багровым нёбом торчит пучок ног в солдатских юфтевых ботинках.
Мне вспомнилось как Золотой показывал мне свои гражданские фотки. На фотках был изображен самоуверенный нагловатый парень с ранними усами. Вот он сидит на "Яве" — недоступной моей мечте чешского производства. Вот он с какой-то телкой, у которой короткая юбка и обалденные ноги. Вот его обнимают сразу две телки. Вот он пьет пиво с пацанами — такими же наглыми и самоуверенными на вид. Тогда я поразился несхожести того парня, которого я видел на фотографиях и зачуханного чморика Золотого. И только сейчас я смог понять: что было непохоже. Черты лица того парня с телками на мотоцикле остались прежними, погас только взгляд. Не было в этом взгляде ни прежней наглости, ни самоуверенности, ни прежнего превосходства и ощущения себя удачливым хозяином жизни. Во взгляде Золотого вообще ничего не было, кроме совершенного безразличия к окружающему миру и безропотной покорности собственной несчастной судьбе.
У Вадима сейчас был такой же взгляд.
А еще мне вспомнилось как год назад у себя во дворе мы все, кому весной предстояло идти в армию, выделывались друг перед другом. С восторженным хвастовством мы описывали друг другу сказочные картины того, как мы придя в казарму станем гонять дедов. Ликуя от своей не знающей преград решительности, мы перечисляли кому и сколько раз дадим в глаз, а кому — по шее. Мы тогда вообще никого не боялись, находясь в своем привычном кругу. Нам и в самом деле казалось, что дедовщина немедленно кончится с нашим призывом, едва только мы шагнем за ворота военного городка. Мы на полном серьезе верили, что сможем показать себя волевыми мужиками, которые не позволят унижать себя. Год назад мы действительно были красивыми, гордыми, смелыми, готовыми к подвигам и большим делам. Наши будущие деды казались нам жалкими сявками рядом с нами потому, что мы были достойные пацаны, выросшие на улице и живущие по ее законам. У всех уже были приводы в милицию, а половина из нас стояла на учете в "детской комнате".
