— Что же делать? На деревья садиться не положено по наставлению по производству полетов. Тогда нарушится главный принцип гражданской авиации — полная безопасность.
— Ты не иронизируй, — проворчал Петушенко, — леса — это «легкие» планеты.
— Ты прав, пожалуй, насчет «легких».
Росанов достал термос и налил себе крепкого чая.
— Но это еще не все, — не унимался Петушенко, — тут ведь еще и деревню надо сносить: она оказалась в створе аэродрома. На ее месте нужно строить ближнюю приводную станцию.
— Ага.
— А людей куда? Куда деревню-то? В новые благоустроенные дома. А где дома? Из нашего жилфонда?
— Вообще эта деревня уже давно была не на месте, — Росанов отхлебнул из стаканчика, — ее еще сто лет назад надо было передвинуть. А крестьянам, думаешь, приятно слушать, как гудят аэропланы?
— Неприятно.
— А скотина и всякие там куры и гуси, думаешь, любят рев турбореактивных движков?
— Нет, нисколько не любят.
— Критика — это хорошо, но, прежде чем критиковать, надо знать, что ты хочешь предложить взамен… А шлепать языком… Я не об вас! — спохватился Росанов. — Я вообще.
Петушенко уставился в план вылетов. Росанов пододвинул к себе журнал передачи смены и стопку бортовых журналов, чтоб ознакомиться с замечаниями экипажей.
— Ходят слухи, что нам повысят зарплату, — сказал Петушенко.
— Тогда бы я послал машинки для стрижки газонов куда-нибудь подальше.
— И еще я ухожу в отпуск. Останешься вместо меня. Начинай помаленьку входить в роль. Побольше требовательности. Дави их.
«Погоди, они тебе еще устроят красивую жизнь», — подумал Росанов.
— Все ясно с планом вылета и работой на ночь? — спросил Петушенко.
Появились переодетые техники, расселись.
— Товарищи! — сказал Петушенко, поднимаясь. — Должен вас предупредить, что у нас сейчас работает комиссия, которая выявляет причины наших неудач после модернизации. Повнимательнее. У всех есть при себе регламенты?
Техники промолчали. Только Дубов заулыбался.
— Могут спросить у любого. Регламенты должны быть со всеми вклейками, дополнениями и изменениями. Если встречу кого без регламента — не обижайтесь. Ясно?
Дубов, продолжая улыбаться, кивнул.
— Далее! Просмотрите весь свой инструмент. Инструмент должен быть отмаркирован. Встречу кого с немаркированным инструментом — не обижайтесь. Недавно прилетел лайнер из Энска, и во втором движке обнаружили ключ на двенадцать, открытый, без марки. Кто работал этим инструментом? Кого сажать? Неясно. И еще! К вопросу о внешнем виде. Приведите себя в порядок. Академик… то есть извини, Лысенко, постирай в бензине свой комбинезон. Ты что, нарочно на себя масло льешь? А на матчасти тебя видно не так уж и часто…
Лысенко сердито засопел.
— А ты, Мухин, поменьше занимайся демагогией, — продолжал Петушенко, — языком любишь болтать много, а об самолетах забываешь. Еще об экономии… Товарищи! Немаловажное значение имеет экономия. Зачастую наблюдаются отдельные случаи халатного отношения. Так, например, некоторые товарищи льют отработанное масло на землю. Увижу — не обижайтесь. Это масло еще имеет народнохозяйственное значение.
Закончив разбор, он бодрой походкой прошел в кабинет начальника цеха, оставляемый на ночь начальнику смены. Строгов, сложив ладони, прислонил их к щеке и захрапел, показывая, что Лепесток пошел спать, — техники засмеялись.
Росанов сделал серьезное лицо и пошел поглядеть, где поставлены его самолеты, а вернувшись, заметил, что техники ведут свой «разбор». Когда он вошел, кто-то одернул говорящего, и все замолчали.
— Ну как? — сказал Росанов. — Может, пойдем на матчасть?
Ночь прошла спокойно. Росанову даже удалось соснуть часа полтора. Комиссии не было. Утром, уже в автобусе, глядя на штабеля леса, вырубленного для очистки места под вторую полосу, и на завод железобетонных конструкций, он вспомнил критиканство Лепестка. Потом вспомнил Настьку и улыбнулся. Сейчас ему казалось смешным, что, увидев маленький красный живой комочек, он побежал, перепугавшись, звонить по телефону Ирженину, будущему педагогу, спрашивая, нормально ли, если ребенок такой сморщенный и без конца пищит.
Еще он вспомнил, как стоял у Бутырского рынка и ждал Нину, чтоб идти в загс. Нина опаздывала. И вдруг, его осенило: надо бежать. Ну конечно, надо бежать! Она ведь не пришла. И он почувствовал себя как школьник, который замыслил побег с урока. И, еще раз глянув на часы, пошел к трамваю, радостно потирая руки. Вдруг его нагнал оранжевый трактор «Беларусь» и едва не зацепил своим гипертрофированным задним колесом. Росанов собирался было высказать трактористу все, что он думает о нем, но тут из кабины выпрыгнула улыбающаяся Нина. Ну разумеется, ей он не сказал, что в этот момент удирал.
Для загса нужны были два свидетеля, и он нашел пивную у рынка и взял двух мужичков, от которых потом никак не мог избавиться.
Еще он вспомнил, как пришел однажды с работы и застал ревущих Нину и Настьку.
— Что случилось? — спросил он, перепугавшись. — Что произошло?
На этот вопрос Настька ответить, разумеется, не могла, а Нина сквозь слезы еле выговорила:
— Оттого, что она плачет.
