«Милые мои девочки, — подумал он, — милые мои дурочки! Ничего, все будет о’кэй. Прорвемся. Может, я найду работенку получше, а еще лучше — сделаю по-быстрому карьеру».
…Когда он пришел домой, Нина тут же дала ему подержать Анастасию для развития отцовских чувств. А тем временем приготовила завтрак. Он поел и провалился в сон.
Вечером просмотрел газеты в потом снова спал уже до утра. Утром поехал чинить машинки. Вечером посидел на лавочке с Анастасией, потом постирал пеленки и снова лег спать. Ночью походил по комнате с Анастасией, ревущей по неизвестным причинам, а утром несся на работу, в дневную смену.
«Надо делать карьеру, — думал он, — иначе каюк».
Однажды он получил письмо. Неизвестный доброжелатель писал: «Уважаемый товарищ Росанов! Зная Ваше несколько стесненное материальное положение, мы предлагаем Вам работу, за которую платят в три раза больше, чем на аэродроме. Работа только по ночам. График такой: через ночь — в ночь. Эта общественно полезная деятельность требует, правда, известной ловкости и смелости. Но в этом отношении, мы думаем, у Вас все в порядке. Работа, к сожалению, несколько опасная, ведь они кусаются. А общественная полезность Вашей будущей деятельности заключается в том, что ведь они, будучи выставленными из квартир, сбиваются в стаи, дичают, а иногда и бесятся и нападают на людей.
Итак, желаем успехов Вам на новом, общественно полезном поприще. Наш телефон 200-16-25. Спросите Милу, и мы Вас немедленно включаем в бригаду тринадцатым по списку (у нас вакансия). С пламенным приветом!»
Росанов зарычал от злости, как двенадцать рассерженных собак, и разорвал письмо в клочья. Потом собрал его по кусочкам и переписал себе в книжку телефон Милы.
«Надо побеседовать с шутником, — решил он, и у него потемнело в глазах. — Что я с ним сделаю! Что сделаю!»
«Итак, Витя, — сказал он себе, — надо делать карьеру в авиации. И немедленно».
И он почувствовал себя готовым на все. Он подумал, что де повторит ошибки карьериста Мишкина. Уж если делать карьеру, так смело, бессовестно, весело. Как Сеня.
«А что бы я делал на месте Мишкина? Ну конечно, я бы не свихнулся в тот момент, когда законцовкой плоскости срубило березку. Я бы тут же выключил двигатели, а не катился по обледеневшей бетонке сотню метров. Я бы тут же перенес вылет на два часа из-за того, что двигатель будто бы не запускается, и составил липовый технический акт, а тем временем послал бы кого-нибудь в магазин. Привез бы слесарей, выставил им, и они в рекордно сжатые сроки, показывая чудеса трудового энтузиазма, склепали бы мне новую законцовку. И Николай Иванович Линев сделал бы вид, что ничего не случилось, и получил бы свой орден. И Чикаев сделал бы хорошую мину.
«По наглости я заткну за пояс всех карьеристов», — думал он, и всем, кто задавал риторический вопрос «Как жизнь?», говорил о своей наглости и циничности. Он плел, что жизнь — это езда на перекладных и лошадей надо загонять до полусмерти. И люди — те же лошади, только много болтают языками. И вообще он высказывал много очень умных мыслей о том, как делать карьеру. Он стал идеологом карьеризма. Все слушали и поражались, как это раньше не раскусили его. Даже его друг Ирженин разинул рот от удивления и горячо выступил против карьеризма, не понимая, что Росанов попросту играет свою очередную роль, что он сделан совсем не из того материала, каковой требуется для карьеры.
— Это мне нужно, — говорил Росанов, — еще и для того, чтобы оградить себя от всякой сволочи вроде Строгова.
Была дневная смена.
Петушенко перед разбором снова напомнил о комиссии. Строгов и автомобильный маньяк Мухин о чем-то зашептались, глядя на дверь. И Росанов увидел в дверном проеме двух товарищей, одетых скромно, без всяких нашивок и «брошек», с неподвижными лицами. Что это за люди, не было ни для кого загадкой.
Петушенко почувствовал их спиной, как сквознячок, и заговорил в более энергической манере. Его голос зазвенел от нахлынувших чувств и озабоченности делами производства. Даже в глубине души он не чувствовал, что ломает сейчас комедию. Но у некоторых, в том числе и у самого Петушенко, этот потешающийся над собой двойник был недоразвит. Петушенко не видел себя со стороны и не понимал, как смешно и даже глупо выглядит весь его трудовой энтузиазм, в который ни он сам, ни окружающие не верят.
— Вопросы по работе есть? — спросил Петушенко.
Строгов поднял руку. Петушенко нахмурился:
— Пожалуйста.
— Вчера мы два часа потеряли на том, что не вовремя опробовали двигатели на восемьдесят первой. То одно ждали, то другое, то электрика, то прибориста. Так каждый раз… Инженер на самолет не явился. Я говорю не о Росанове, а о… Из-за этого мы поздно обнаружили течь масла, — Строгов возвысил голос, — и вынуждены были передать неисправный самолет следующей смене…
«Один — ноль в их пользу», — подумал Росанов.
— Понятно, — поднял руку Петушенко, надеясь, что Строгов замолчит и пришедшие не разберутся, кто тут виноват.
