Мысли о дожде, под который может попасть развеселившаяся комиссия по охране природы, как-то охладила Росанова. Двойники исчезли, исчезли всемирно известные академики и писатели. Росанов вернулся к белому листу и написал: «Глава первая». Дальше пошло труднее. Он лег на диван и решил вначале «все» обдумать. Но тут оказалось, что кончились папиросы. Он накинул куртку и двинулся в магазин.
Было прекрасное свежее утро, светило солнце. И вдруг он увидел Машу. Она шла навстречу и улыбалась. Так улыбаться, полностью отдаваясь улыбке, могут только совсем маленькие девочки.
— Здравствуй. Как живешь? — сказала она.
— Хорошо. Ты как?
— Давай о погоде поговорим?
— Хорошая погода.
— Куда пропал? Заходи.
— Когда?
— Сегодня. Я буду все время дома.
— После обеда зайду.
Маша двинулась прочь, подняла руку и, не оглядываясь, пошевелила пальцами: привет, мол.
Папиросы не помогли ему написать ни строчки.
В четыре часа он поднялся к Маше — она открыла сама. В первый момент он даже не узнал ее: прическа, еще пахнущая лаком, подведенные незнакомые глаза, темно-вишневое платье.
В комнате все было переставлено. Впрочем, он давно здесь не был и не помнил, что где стояло. На диване лежала медвежья шкура — Росанов нахмурился.
— У тебя как в музее, — сказал он, рассматривая коллекции камней, рога на стене, старые книги в кожаных переплетах. Маша скромно промолчала.
— А это что за плетка? — спросил он, снимая со стены хлыст.
— Так. Я ведь езжу на лошади.
— И чернильный прибор с жокейскими шапочками и подковой. Бронза?
— Бронза.
— Ты молодец, Маша. А отчего ты не на работе?
— У меня отгул. — Маша покраснела, как будто обязана давать ему отчет.
Росанов внимательно поглядел на нее.
Обидно, что она таскается где-то по тайге, рассказывает, как испугалась медведя и про писк резинового клипербота по гладким камням в горном потоке.
— Выпить хочешь? — спросила она. У нее была гримаска маленькой девочки, настороженно-испуганная и ожидающая ласкового прикосновения.
— Не знаю, — сказал он. «И настанут времена, когда мужчины станут женщинами, а женщины мужчинами», — подумал он и почувствовал к Маше нечто похожее на ненависть. «Нет, сударыня! Я еще не совсем баба».
Маша включила магнитофон и положила на диван несколько книг по искусству.
Он занялся изучением изображения женщины в Индии.
Через несколько минут Маша вкатила столик на колесиках. На нем стояла бутылка коньяка, икра, нарезанный лимон, крабы и фрукты.
— Ого! Во что же тебе все это обошлось? Коньяк — девять двенадцать, крабы уж и не знаю сколько…
Маша скромно улыбнулась.
— А столик где отхватила? Почем?
— Неважно. Открой бутылку — это мужское дело.
— «Мужское дело», — передразнил он Машу.
— Ты едешь на юг? — спросила она.
— Не знаю.
— Может, вместе поедем?
Он снял со стены хлыст и стал им помахивать.
— А у тебя деньги есть?
— А как же! — удивилась Маша.
— А мне билет купишь?
— Куплю.
— Туда и сюда?
— Можно и туда и сюда.
— А содержать будешь?
— Попытаюсь.
— А как вернемся, будешь меня содержать? У нас есть один техник, так ему баба покупает машину.
— Если это шутки, то не смешные.
— А из одежонки купишь чего-нибудь?
— Ты чего дурака валяешь?
— А ты чего? — огрызнулся он. — Ты-то чего?
— Ты как будто хочешь со мной поссориться.
— Да, да, хочу!
— Ведешь себя как мальчишка. Что с тобой? Ты как будто не в себе.
— О чем ты беседовала с Филиппычем?
— Да ни о чем. Он просто хотел со мной познакомиться. Наверное, Ирженин что-то наговорил ему обо мне. С Филиппычем мы беседовали только о звездном небе и о том, как оно устроено. А еще он показывал, что приводит в движение самолетики. Вот и все. А что с тобой-то?
— Ничего.
Он опустил голову, но почувствовал, что его сейчас понесет.
— Не пойму, чего ты нашел в той смешной и несколько экстравагантной девице? Почему тебя тянет на каких-то толстомясых спортсменок?
— Я не нашел в ней ничего хорошего.
— И все-таки ты не в себе. Что с тобой?
— Говорить все?
— Все.
Он почувствовал, что его понесло, и он уже не остановится просто так.
— Меня отдают под суд… вот в чем дело, — сказал он и вздохнул.
— Как?
— Я сжег самолет.
— Не может быть! Весь самолет? Ведь он… разве он горит?
— Сорвался с колодок и врезался в контейнер. Размолотило контейнер в щепки, воздушные винты в розочки Завернулись. А при ударе о парапет переднюю ногу шасси вывернуло. Еле сам выскочил. Короче, бой в Крыму, все в дыму, и ничего не видно.
— Какой ужас! Ты не обгорел?
— Электрик обесточил самолет. Останов двигателей ведь электрический. Понимаешь?
— Понимаю. Электрический, — машинально повторила она.
— А тут, как назло, в мою смену какой-то шпион пробрался в самолет и спрятался в негерметичную часть за пятьдесят шестым шпангоутом. Представляешь, самолет поднялся, а шпион в одном пиджачке. За бортом минус семьдесят, и высота десять тысяч метров. Кислорода — ни грамма. Впрочем, он оказался не шпионом. Просто захотел слетать в Новую Зеландию. И все в мою смену. И меня обвинили в притуплении бдительности.
— Что же теперь делать?
— «Встать! Суд идет!»
— Сколько ж могут дать?
— Лет десять. Что сейчас на аэродроме творится!
