— Спасибо, — сказала Люба, и ее рука снова скользнула в фунтик и, забрав последних рыбешек, а их-то и оставалось-то две, поскребла ногтем по дну, — с ними лучше;
— Да, — заулыбался малый, приближаясь к ней. Его приятели тоже придвинулись, — они… («Ух, какая красивая!» — произнес он в сторону, как в старинных пьесах), — и, спохватываясь, продолжал назидательно-насмешливым тоном, — они, девушка, очень дружат с пивом. Но еще более сильная дружба у пива с раками. Только сейчас сухо насчет последних ввиду химии, физики, лирики и особливо прогресса.
«Ишь ты! Интеллектуал!» — подумал Росанов, начиная заводиться.
Остальные парни как-то приосанились и взглядывали на него, словно спрашивая, когда же он наконец «все поймет» и отвалит отсюда.
— А как же вас зовут, девушка? — спросил «интеллектуал» с пустым уже фунтиком.
— Люба.
— «Люба, братцы, Люба!» — пропел он отвратительным (так показалось Росанову) голосом. — Может, вам, Люба, еще пива?
Последнее он произнес таким тоном, словно знал ее сто лет.
Остальные братцы как-то аккуратно оттеснили Росанова, образуя кружок вокруг пустого фунтика. Росанов оказался в стороне. Он попытался проникнуть в кружок, но братцы стояли крепко, один из них обернулся и досадливо поморщился, будто спрашивал:
«Ну а ты, собственно, откуда такой хороший выискался?»
А Любу уже прижимали боками, будто заботились об ее удобстве. «Интеллектуал» нечаянно пару раз тронул ее за талию, передвигая якобы на более удобное место. Вид у него нагловато-скромный, фальшиво-грустный и насмешливый, как у любимца публики, пресыщенного успехом. Росанов был в полной растерянности.
И тогда он поставил недопитую кружку на батарею отопления и сунул Любе, стоящей к нему спиной, под мышку сложенный зонтик. Она удивленно и даже как-то возмущенно, не понимая его грубости, обернулась. Но он уже двигался к выходу.
«То же, что и в кафе, — подумал он. — Это уже неинтересно. К черту!»
— Стой! — крикнула она и, как была с кружкой, заторопилась к выходу. Ее шутливо подпихивали, смеялись, малый с пустым фунтиком глядел на нее насмешливо, показывая, будто потешается над ней. Пустой фунтик перестал быть объединяющим центром и, скомканный, полетел в урну.
Кривая старуха у входа со свекольного цвета опухшим лицом — вышибала — заскрипела:
— Куда кружку понесла? Нельзя! Штраф.
Люба и в самом деле обнаружила в своей руде кружку, сунула ее старухе и выскочила из пивной.
— Постой!
«Черт! Она не помнит, наверное, как меня зовут», — подумал он.
Она догнала его и удивленно поглядела в его сердитое лицо.
— Что с тобой? Ты что? Дурак? Да?
Он хотел ответить грубо, но тут обнаружил в своей руке тощую рыбешку с выступившей коричневой солью, так и держал ее. Он швырнул рыбешку на тротуар. Люба сделала удивленные глаза, решительно не понимая, что тут такое происходит. Потом раскрыла зонтик, сунула его Росанову, а сама взяла его под руку и надела свои красные перчатки. Он подумал, что со стороны, наверное, похож на дружинника с красной повязкой, сползшей к локтю. Еще он вспомнил рассказ Ирженина о том, как разделывали оленя, и у всех руки были красные от крови. Он продолжал сердито молчать. Люба по-своему поняла его молчание и сказала:
— Ладно, успокойся. Я тебя прощаю. Но чтоб это было в последний раз! Не будь ханжой.
— Что такое?
— Не терплю ханжества. Вспомни, каких из себя пуритан корчили фашисты, и все свои силы пускали на спорт и агрессивность. Пусть люди делают все, что им вздумается, и тогда не будет рычания. Я — за освобождение.
«Боже! Какая у нее каша в голове, — подумал он, — как и у меня, впрочем. Просто наши «путаницы» не совпадают».
— А теперь тихо, — сказала она. — Молчи!
— Да я и так молчу. Охотно.
Некоторое время шли молча.
Ее рука, скользнув по его рукаву, медленно добралась до его ладони и слегка зашевелилась, как бы устраиваясь поудобнее. Он почувствовал сквозь тонкую материю перчатки гладкость и теплоту ее кожи. Вот рука медленно взяла его за палец и слегка сжала.
— Ну что, дурачок? — прошептала Люба, прижимаясь к Росанову боком. — Что, милый?
Она крепко сжала его палец и замедлила шаги. Он вспомнил ее походку, когда она уходила от него по освещенному асфальту, и почувствовал слабость. И тут увидел такси. Плохо соображая, что делает, он перебежал дорогу и остановил машину.
— Куда? Куда? — спросила Люба слабым голосом.
— Куда надо, — ответил он, сгребая ее за талию. Она пошла за ним, делая вид, будто сопротивляется.
— Кто там живет? — спросила она, забираясь в машину.
— Кто надо.
Они говорили какую-то чепуху, состоявшую из бессмысленных вопросов и таких же бессмысленных ответов.
— Зачем?
— Затем, что нужно.
— А что нужно?
— То.
— Но почему?
— Потому.
Подъехали к дому Ирженина.
— Кто здесь? — спросила Люба.
— Кто надо. Посиди. Я на минуту.
— Что стряслось? — спросил Ирженин, открывая дверь.
— Ничего не стряслось. Внизу ждет меня машина и в машине… дама.
— Маша?
— Совсем не Маша.
— Так что же ты хочешь?
— Дай ключ от дачи. Дня через два верну.
Ирженин снял с гвоздика связку ключей, отцепил один и протянул Росанову.
